Часть 2

      Четверг наступил быстрее, чем Грейс успела моргнуть.       Три дня между занятиями она прожила на автомате: конспекты, симуляции, беговая дорожка, снова конспекты. Она ела через силу — крекеры, которые крошились в пальцах, и растворимый кофе, обжигающий пустой желудок. Спала урывками, по часу-два, просыпаясь от того, что сердце колотится где-то в горле.       Она не хотела признаваться, что ждала этой пары. Что голос Леона Кеннеди — низкий, чуть усталый — стал единственным звуком, который не раздражал, не пугал, не напоминал о том апрельском вечере, когда мать не ответила на звонок.       Когда он вошел в аудиторию, Грейс сидела на том же месте — третий ряд, у окна. Ручка в руке, тетрадь открыта. Она заставила себя выпить стакан воды и съесть банан. Организм отозвался тупой тошнотой, но она перетерпела.       — Сегодня — способы защиты от биооружия низкого уровня. Тактика уклонения, импровизированные барьеры, маркировка опасных зон, — Леон без предисловий начал рисовать на доске схему этажей типового офисного здания. — Задание: я даю сценарий заражения на третьем этаже. Вы — группа аналитиков на первом. Ваша задача — за три минуты проложить маршрут эвакуации для гражданских, отметив точки, где риск минимален.       Он обернулся, окинул взглядом аудиторию.       — Работаете в парах. Эшкрофт, — его взгляд остановился на ней, — вы с... — он быстро пробежался по лицам, — с Лопес.       Грейс кивнула. Парень по имени Марко Лопес скользнул на соседнее место. Он был неплохим аналитиком, но медленным. Слишком осторожным.       — Черт, — пробормотал Марко, глядя на схему. — Тут три выхода, но два ведут мимо вентиляции, а если заражение воздушно-капельное...       — Тогда третий, — Грейс уже чертила на своем листе. — Здесь лестница, изолированная противопожарными дверями. Но нужно зачистить зону перед первым этажом — гражданские побегут к центральному входу, а это самоубийство.       Она говорила быстро, пальцы летали по бумаге. Марко только успевал кивать.       Леон ходил между рядами, заглядывая в работы. Дошел до них, остановился. Посмотрел на схему Грейс — стрелки, пометки красной ручкой, временные метки.       — Почему вы отметили запасной выход как «требует разведки»? — спросил он, наклоняясь ближе.       От него пахло кофе и мятой — жвачка, перебивающая табак. И еще чем-то едва уловимым, что заставило Грейс замереть. Порох? Старая кожа? Или просто мужской запах, который показался ей странно знакомым?       — Потому что, — она моргнула, заставляя себя сфокусироваться, — на плане здания нет данных о том, ведет ли этот выход прямо на улицу или в подземный паркинг. В паркинге — темно, мало воздуха, идеальное место для засады.       — А если бы у вас была минута на разведку?       — Я бы отправила одного человека, — она подняла глаза. — Того, кто умеет бегать и не паникует. Остальные ждут на лестничной клетке, забаррикадировав дверь.       Леон выпрямился. На секунду ей показалось, что он улыбнулся — краешком рта, так, что разглядела бы только она.       — Неплохо, — сказал он и пошел дальше.       Грейс выдохнула. В груди что-то екнуло — то ли гордость, то ли облегчение.       Но через пятнадцать минут мир поплыл.       Сначала просто края зрения затуманились. Она подумала — усталость, сейчас пройдет. Перевела взгляд на доску — буквы расплылись. Марко что-то говорил, но слова превратились в вату.       — Эшкрофт? — голос Марко звучал отдаленно. — Ты как?       — Нормально, — она сжала ручку. — Просто...       Ручка выпала из пальцев.       Грейс попыталась наклониться, чтобы поднять, но гравитация сменила направление. Стены качнулись. Она услышала собственный вдох — слишком громкий, слишком быстрый.       А потом ничего.       — Эшкрофт!       Чей-то крик пробился сквозь темноту. Грейс почувствовала, что лежит на чем-то твердом. Затылок саднило. Над ней склонилось лицо — светлые волосы, тревожные глаза.       — Смотри на меня. Смотри сюда.       Леон. Она узнала его по голосу. Грейс попыталась сфокусироваться, но зрение двоилось.       — Что... — прошептала она.       — Отключилась. Ударилась головой о парту, — он говорил быстро, четко, как в полевых условиях. Одной рукой придерживал ее за плечо, второй нащупывал пульс на шее. — Пульс частый, но ритмичный. В сознание вернулась быстро. Это хорошо.       Вокруг гудели голоса курсантов. Кто-то вызвал медслужбу. Кто-то просто таращился.       — Всем занять свои места, — Леон поднял голову, и голос его изменился — сталь и лед. — Лопес, помоги мне. Остальные — продолжайте работу. Через десять минут сдаю схемы.       Марко подхватил Грейс под локоть. Леон взял с другой стороны. Они подняли ее, усадили обратно на стул. Грейс вцепилась в край парты, чтобы не упасть снова.       — Медпункт на первом этаже, — сказал Леон, присаживаясь на корточки перед ней, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Ты дойдешь или проводить?       — Я в порядке, — выдавила Грейс. Губы не слушались.       — Ты только что вырубилась. Это не «в порядке».       Он смотрел на нее в упор. Близко. Слишком близко. Грейс видела крошечные морщинки у его глаз, и то, как его зрачки расширены — то ли от тревоги, то ли от чего-то еще.       — Я дойду, — она попыталась улыбнуться. Получилась жалкая пародия. — Честно.       Леон не двинулся с места. Он протянул руку и убрал прядь волос, упавшую ей на лицо — жест такой быстрый и естественный, что Грейс не успела испугаться.       — У тебя тут шишка, — сказал он, касаясь пальцами ее лба. — Лед приложи.       Она кивнула, чувствуя, как его пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно.       Потом он встал, вернулся к доске и продолжил занятие, будто ничего не случилось.       А Грейс сидела, сжимая в кулаке край парты, и пыталась понять, почему прикосновение чужого человека не оттолкнуло, а успокоило. И почему от его запаха — кофе, мята, кожа — перестало кружиться в голове.       Она не пошла в медпункт. Она просидела до конца пары, записывая каждое слово, а когда Леон объявил перерыв — выскользнула в коридор и прислонилась спиной к холодной стене.       Ты сходишь с ума, — сказала она себе. — Он просто преподаватель. Просто взрослый мужик, который выполняет свою работу. Но внутри что-то тихо щелкнуло, как замок, который наконец подобрали к ключу. После занятий Леон остался в аудитории, собирая разбросанные курсантами схемы. Он смотрел на лист Грейс — мелкий почерк, аккуратные стрелки, и в углу дрожащая линия там, где ручка выпала из пальцев.       — Эшкрофт, — пробормотал он вслух, как заклинание.       Что-то было не так. Девушка с идеальными оценками, которая задает вопросы лучше, чем некоторые инструкторы, — и которая падает в обморок на середине пары, потому что не ест и не спит. У нее ПТСР? Он узнавал это — сонные тени, гиперфокус на работе, отказ от еды. Его собственное зеркало десятилетней давности.       Он вытащил телефон, залез в служебную базу — у него были права, неполные, но для базовой информации достаточно.       Грейс Эшкрофт, 22 года. Последний курс. Академическая успеваемость — почти идеальная. Никаких взысканий. Примечание: личное дело содержит запрос на психологическую консультацию, отклоненный самой студенткой два месяца назад.       Мать: Алиса Эшкрофт, гражданская, убита в ходе нападения. Апрель этого года. Подозреваемый задержан.       Отец: неизвестен.       Леон отложил телефон.       Убита. Зарезана. Пять месяца назад.       — Вот оно что, — тихо сказал он пустой аудитории.       Теперь ее взгляд, которым она следила за ним на первой паре — не интерес к легенде. Не учебный энтузиазм. Она искала в нем что-то другое. Опору. Отражение того, кого потеряла.       Он знал эту ловушку. Знал, как легко в нее попасть — начать зависеть от того, кто напоминает тебе о безопасности. И как больно разбиваться, когда иллюзия рассеивается.       Он должен был держаться подальше. Не приближаться. Не поправлять ее волосы.       Но когда он увидел, как она падает — тело обмякло, глаза закатились — внутри что-то оборвалось. Не профессиональная реакция. Не инструкторская. Личная. Слишком личная.       Леон сунул телефон в карман и потер лицо ладонями.       — Ты старый больной дурак, — сказал он себе.       За дверью послышались шаги. Он поднял голову — дверь приоткрылась, и в щель просунулась знакомая блондинистая голова.       — Извините, сэр, — Грейс выглядела бледнее, чем утром. — Я забыла тетрадь.       Она вошла, прошла к своему месту, взяла тетрадь. Движения медленные, осторожные, как у человека, который боится, что мир снова качнется.       — Эшкрофт, — окликнул он.       Она замерла.       — Сэр?       — Садись.       Грейс послушно опустилась на стул. Леон подошел к ней, достал из внутреннего кармана пиджака шоколадный батончик — привычка с полевых времен, всегда носить с собой калорийный резерв — и положил на парту перед ней.       — Съешь.       — Я…       — Это не просьба.       Она посмотрела на батончик, потом на него. Глаза — светло-карие, почти золотые — вдруг наполнились влагой. Она быстро моргнула, справляясь.       — Спасибо, — тихо сказала она, разворачивая обертку.       Леон сел за кафедру, делая вид, что просматривает схемы. На самом деле он смотрел на нее краем глаза — как она откусывает маленький кусочек, жует с усилием, как будто каждый глоток требует отдельного решения.       — Если это повторится, — сказал он, не поднимая головы, — я буду обязан направить тебя на медкомиссию и отстранить от занятий.       — Не повторится, — ответила Грейс. — Я просто... последнее время сложно. Но я справлюсь.       — Именно так говорят перед тем, как снова упасть в обморок.       Она замолчала. Дожевала батончик.       — Моя мать, — вдруг сказала она, и голос дрогнул. — Она была... у нее были такие же глаза. Усталые. И она тоже говорила: «Поешь, Грейс».       Леон медленно поднял взгляд.       — Извините, — спохватилась Грейс, смутившись. — Не знаю, зачем я это сказала. Забудьте.       — Не забуду, — ответил он тихо.       Повисла пауза. Длинная, тяжелая, как провисший канат.       — Иди, Эшкрофт. Отдохни сегодня. Читать материалы не надо — нагонишь потом.       Она встала, взяла тетрадь и пустую обертку.       — Спокойной ночи, сэр, — сказала она и вышла, притворив дверь.       Леон остался сидеть, глядя на пустую парту, где минуту назад сидела девушка, которая напомнила ему — кого? Себя? Всех, кого он не спас? Или ту блондинку из бара, после которой он проснулся в мотеле с похмельем и записной книжкой, исписанной чужим номером?       Он вытащил из кармана смятую бумажку — ту самую записку. «Ты храпишь. Спасибо за ночь».       Почерк был мелкий, аккуратный.       Точно такой же, как в тетради Грейс Эшкрофт.       Леон медленно выдохнул и уронил голову на руки.              — Вот дерьмо, — прошептал он в тишину пустой аудитории.       

      ***

             Ночью Грейс лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.       Квартира — маленькая студия в двадцати минутах от академии — тонула в темноте. Сосед сверху снова включил телевизор, глухие удары басов проходили сквозь бетон. Где-то на улице лаяла собака. Грейс считала эти звуки, как овцу — раз, два, три — но сон не приходил.       Она честно пыталась.       Выключила телефон в десять. Приняла теплый душ. Заварила ромашку — без кофеина, как советуют в брошюрах о гигиене сна. Легла ровно в одиннадцать, закрыла глаза и провалилась в бодрствующее ничто.       Мозг отказывался отключаться.       Вот мать режет морковь на кухне. Вот они ссорятся из-за того, что Грейс хочет в ФБР, а мать боится. Вот апрельский звонок — полиция. «Ваша мать подверглась нападению». Вот больница, где слишком светло и слишком тихо.       Грейс перевернулась на бок, подтянула колени к груди.       Она не плакала. Слез не было уже месяц — словно организм экономил воду. Но внутри ныло, тянуло, как незаживающая рана, которую постоянно ковыряют.       Ты должна спать, — приказала она себе. — Завтра симуляция в полевых условиях. Если вырубишься, Кеннеди отстранит.       Мысль о Леоне пришла незваной. Она вспомнила, как его пальцы коснулись ее лба — сухие, теплые, уверенные. Как он сказал «съешь» тоном, не терпящим возражений. Как от него пахло кофе и мятой.       Это просто потому, что он напоминает маму, — убеждала себя Грейс. — Ты цепляешься за любой источник тепла. Это нормально. Это пройдет.       Она перевернулась на спину, уставилась в темный потолок.       Часы показывали 2:47.       Грейс села, включила настольную лампу. Взяла с тумбочки конспект по профилированию — методичка, которую она знала почти наизусть. Начала перечитывать, шевеля губами. Слова втекали в глаза и вытекали обратно.       В 3:15 она сдалась, отложила бумаги и просто сидела, обхватив колени.       В голову лезли обрывки — не воспоминания, нет. Что-то смутное, как сон наяву. Бар. Музыка. Чей-то смех — свой собственный, пьяный, непривычно громкий. Теплые руки на талии. И утро — пустая кровать в мотеле, гудящая голова и записка, которую она оставила незнакомцу.       «Ты храпишь. Спасибо за ночь».       Грейс поморщилась. Несколько недель назад — после очередного кошмара на фоне смерти матери — она напилась в баре. Сознание выключилось где-то после третьего виски. Она смутно помнила, что ушла не одна. Помнила чей-то низкий голос, аккуратные руки, запах — табак и кожа. Тепло и нежность его тела.       А наутро — стыд и пустота.       Она не помнила лица. Не помнила имени. И, честно говоря, не хотела помнить. Это был разовый срыв, глупость, которую она похоронила вместе с пустыми бутылками.       Идиотка, — подумала она тогда. — Трахаться с первым встречным — это не про скорбь, это про саморазрушение.       Она дала себе слово больше никогда не притрагиваться к крепкому алкоголю.       Слово она держала. Но бессонница — нет.       В 4:30 Грейс наконец провалилась в тяжелый сон без сновидений. А в 6:15 зазвенел будильник.       Она открыла глаза — и почувствовала, что не спала вовсе. Тело ломило, голова была чугунной. Но она заставила себя встать, заставить сделать зарядку, заставить съесть йогурт — ложка за ложкой, как лекарство.              — Ты справишься, — сказала она своему отражению. Темные круги стали почти черными. — Ты всегда справляешься.              Она оделась — форма сидела свободнее, чем месяц назад. Затянула ремень потуже. Собрала волосы в высокий хвост — строго, по уставу. И пошла на пару.       Леон вошел в аудиторию ровно в 9:00.       Он спал ещё хуже, чем она — если вообще спал. После того, как узнал почерк, он просидел в машине у бара до двух ночи, тупо глядя на фары проезжающих машин. Он перебирал в голове ту ночь — каждую деталь, каждое прикосновение.       Она была пьяна. Не просто выпившая — перебравшая. Он сам был не лучше. Они встретились у стойки, она заказала виски с колой, он — чистый виски. Разговорились. Она сказала, что у неё умерла мать. Он сказал, что у него тоже все умерли. Они выпили ещё. Потом ещё.       Она сама его поцеловала. Он помнит это точно — её руки, обхватившие его лицо, губы, пахнущие виски и отчаянием. Она сказала: «Я хочу не думать. Хотя бы на час». Он должен был отказаться. Должен был.       Но он тоже хотел не думать.       В мотеле она была неуклюжей — слишком пьяной, слишком неопытной. Она сказала, что это не первый раз, но врала плохо. Он понял это по тому, как она напряглась, когда он вошёл в неё. По тому, как она вцепилась ему в плечи, закусила губу, но не попросила остановиться.       Утром она ушла первой. Оставила записку и номер телефона, который он не набрал.       А теперь она сидела на третьем ряду у окна, бледная как смерть, смотрела на него и не узнавала.       И это было самое странное.       Она не помнила. Совсем.       Леон понял это в ту секунду, когда их взгляды встретились. Грейс вежливо кивнула — «здравствуйте, сэр» — и опустила глаза в тетрадь. Ни тени узнавания. Ни смущения. Ни страха.       Она просто не помнила его лица. Возможно, она не помнила ничего после третьего виски.       Сомнительно согласие, — подумал он с горечью. — Согласие, которое она не может подтвердить, потому что была в алкогольном опьянении. Классика.       Он ненавидел себя за это. За то, что не остановился. За то, что воспользовался — пусть и неосознанно, пусть она сама его поцеловала — но она была пьяна. Он был старше. Он должен был знать лучше.              — Доброе утро, — сказал он, подавляя всё это. Голос звучал ровно. — Сегодня — симуляция. Работаем в полевых условиях на полигоне. Разбиваетесь на группы по четыре человека. Экипировка — стандартная, без боевых патронов.              Грейс слушала, записывала. Её ручка двигалась ровно, но слишком медленно — как у человека, который борется с желанием закрыть глаза.              Он видел это. Видел, как она моргает чаще обычного. Как сжимает ручку, чтобы пальцы не дрожали.              — Эшкрофт, — сказал он, и она подняла голову.       — Сэр?       — В моей группе будете. И Лопес. Остальных распределю позже.              Она кивнула, не споря.       По пути на полигон — десять минут пешком через внутренний двор — Грейс шла молча, глядя себе под ноги. Марко болтал о чем-то своем, она отвечала односложно. Солнце било в глаза, и каждый лучик отдавался в висках пульсирующей болью.       Она чувствовала, что мир становится зыбким. Что воздух слишком плотный. Что ноги идут по асфальту, а мысли — по тонкому льду.              — Ты точно в порядке? — спросил Марко, когда они подошли к полигону — заброшенному ангару, где были смоделированы городские руины.       — Точно, — Грейс выдавила улыбку. — Просто мало спала.              Леон стоял у входа, раздавая рации и карты. Когда Грейс подошла, он протянул ей планшет.              — Ты — аналитик в этой группе, — сказал он тихо, так, чтобы не слышали остальные. — Координация, маршруты, риски. Если почувствуешь, что голова кружится — сразу говори. Это не игра.       — Я понимаю, сэр.       — Я серьёзно, Эшкрофт.              Она подняла на него глаза. И на секунду — всего на секунду — ей показалось, что он смотрит на неё не как преподаватель. Иначе. Глубже. С чем-то, от чего внутри похолодело и потеплело одновременно.              — Я справлюсь, — сказала она твёрже.              Леон кивнул, отступил на шаг. Но взгляд не отпускал.       Симуляция длилась два часа. Грейс работала как заведённая — прокладывала маршруты, анализировала вводные, корректировала действия группы. Голос по рации звучал ровно, команды — чётко. Она была лучшей. Снова.       Но когда симуляция закончилась, и группа вышла из ангара, Грейс прислонилась к стене и медленно сползла вниз.              — Эй! — Марко подхватил её под локоть. — Грейс!       — Ничего, — прошептала она. — Ничего... просто голова...              Она не потеряла сознание. Но была близка к этому.       Леон появился из ниоткуда — подхватил её с другой стороны, поднял на ноги.              — В медпункт, — сказал он Марко. — Быстро.       — Я не хочу в медпункт, — Грейс попыталась вырваться, но сил не было.       — А я не спрашиваю, хочешь ты или нет.              Он почти нёс её — одной рукой обхватив за талию, второй придерживая за плечо. Она уткнулась лицом ему в грудь, потому что шея больше не держала голову. И сквозь ткань рубашки почувствовала запах — кофе, мята, кожа.       Тот самый запах.       Где-то глубоко, на самом дне памяти, что-то шевельнулось. Тепло. Темнота. Чужие руки, скользящие по спине. Голос, шепчущий: «Тихо, тихо, всё хорошо».       Но она была слишком слаба, чтобы ухватиться за это воспоминание. Оно ускользнуло, как сон при пробуждении.       Грейс закрыла глаза и позволила себя вести.       Леон чувствовал, как она дрожит. Как её пульс бьётся под его пальцами — слишком быстро, слишком слабо. И как она неосознанно прижимается к нему, ища опору.       Он знал, что должен отстраниться. Должен позвать кого-то другого. Должен не прикасаться к ней.       Но он не мог.       И это было самое страшное.