Часть 3

            Медпункт академии пах дешёвым антисептиком и бумажными простынями. Грейс сидела на кушетке, пока фельдшер — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами — мерила ей давление.              — Девяносто на пятьдесят, — фельдшер покачала головой. — Голодание? Не спите? Грейс, вы себя в зеркало видели?       — Всё в порядке, — автоматически ответила Грейс. — Просто напряжённая неделя.       — Месяца три - напряжённая неделя, — фельдшер глянула на неё поверх очков. — Я не слепая. Вы похудели на десять килограммов с начала семестра. Если через неделю не наберёте вес, я подам рапорт.       — Поняла, — Грейс сцепила пальцы на коленях.       Фельдшер вздохнула, вколола ей какой-то витаминный укол — больно, с резким запахом — и велела сидеть двадцать минут под наблюдением.       Грейс осталась одна в белой комнате с выключенным светом.       Она закрыла глаза и попыталась расслабить мышцы. Спина болела от постоянного напряжения. Желудок скручивало — то ли от голода, то ли от укола. В висках пульсировало.       В дверь постучали — негромко, вежливо.       — Можно? — голос Леона.       Грейс открыла глаза. Он стоял на пороге, переступив с ноги на ногу.       — Сэр, вы здесь?       — Проверить, как ты. — Он вошёл, закрыл за собой дверь. — Фельдшер сказала, что ты не ешь.       — Я ем.       — Йогурт утром и крекеры на обед — это не еда. — Леон сел на стул напротив, положил на колени папку с документами. — Я смотрел твоё личное дело. Твоя мать…       — Не надо, — перебила Грейс, и голос её дрогнул. — Пожалуйста.       Леон замолчал.       Наступила тишина. Такая плотная, что слышно было, как где-то в коридоре тикают часы.       — Я не лезу в душу, — сказал он наконец. — Но я не могу вести курс, если студенты падают в обморок на моих занятиях. Это компрометирует меня как преподавателя.       — Понимаю.       — Поэтому я предлагаю тебе сделку. — Он наклонился вперёд, локти на колени. — Ты начинаешь есть. Нормально. Три раза в день. И пытаешься спать. Хотя бы пять часов. А я не отстраняю тебя от занятий и не докладываю начальству, что ты не проходила психологическую реабилитацию после смерти матери.       Грейс подняла голову. Взгляд у неё был острый, несмотря на бледность.       — Это шантаж, сэр.       — Это забота о курсанте, которая оформлена как шантаж, чтобы ты не могла отказаться, — поправил Леон. — Я не твой враг, Эшкрофт.       Она долго смотрела на него. Потом отвела глаза.       — Хорошо. Я попробую.       — Не «попробую». Сделаешь. — Сделаю, — тихо повторила она.       Леон кивнул, встал. У двери обернулся.       — И ещё. Если тебе нужно с кем-то поговорить — не с психологом, а просто... — он запнулся, подбирая слова. — Я понимаю, каково это. Потерять всех. Остаться одному. Думать, что еда и сон — это не для тебя.       Грейс почувствовала, как что-то сжалось в груди.       — Вы тоже... — начала она. — Я тоже. — Он улыбнулся — горько, краешком рта. — Поэтому я и замечаю это в других.       Он вышел, притворив дверь. А Грейс осталась сидеть, чувствуя, как по щеке скатывается одна-единственная слеза — первая за три месяца.       Она быстро смахнула её тыльной стороной ладони.       — Глупости, — прошептала она себе. — Просто укол так подействовал.       В ту ночь Грейс сделала то, чего не делала давно: пошла в супермаркет, купила продукты и приготовила ужин. Простой — куриная грудка с рисом. Ела медленно, заставляя себя проглатывать каждый кусок. Тело сопротивлялось, желудок сжимался, но она не останавливалась.       После — тёплая ванна. Без телефона. Без мыслей.       Она легла в одиннадцать. Выключила свет. Закрыла глаза.       И не заснула.       Она лежала, чувствуя, как усталость давит на веки, но мозг отказывается отключаться. В голове крутились обрывки дня — голос Леона, его запах, его взгляд. То, как он держал её за талию, ведя в медпункт.       Почему он так заботится? — думала она. — Просто преподаватель? Просто хороший человек?       Что-то не сходилось.       Грейс перебирала в памяти их разговоры, его интонации. Он смотрел на неё не так, как на других. Слишком пристально. Слишком... лично.       Может, я ему кого-то напоминаю?       Она вспомнила, как он сказал: «Я понимаю, каково это — потерять всех». Не «потерять близкого», а «всех». Словно у него никого не осталось.       Грейс перевернулась на живот, зарылась лицом в подушку.       В какой-то момент, уже под утро, она провалилась в забытьё — не сон, а серую муть, где не было картинок, только звуки. Чей-то голос. Шёпот. «Тихо, тихо, всё хорошо».       Она проснулась в холодном поту в 5:47. Сердце колотилось, в горле пересохло.       Имя. Ей снилось чьё-то имя. Но она не могла его вспомнить.       На следующем занятии Грейс сидела прямо, пила воду, делала записи. Она съела нормальный завтрак — овсянку и яблоко. Леон мельком глянул на неё и чуть заметно кивнул.       Тема была сложная — тактика эвакуации в условиях заражения с воздушно-капельным путём передачи. Грейс задала три вопроса, на один из которых даже Леон не сразу нашёл ответ — задумался на секунду, потом усмехнулся:       — Эшкрофт, вы меня подловили. Я уточню у коллег из научного отдела.       Она почувствовала удовлетворение. И что-то ещё — тепло от того, что он назвал её по фамилии с этой полуулыбкой.       Но после пары, когда курсанты расходились, Леон окликнул её:       — Эшкрофт, задержитесь.       Она осталась. Дождалась, пока аудитория опустеет.       — Слушаю, сэр.       — Как спалось? — спросил он, не глядя на неё — складывал бумаги в папку.       — Лучше, — солгала Грейс.       — Не ври.       Она вздохнула.       — Плохо. Я пыталась, но... не идёт.       Леон поднял голову. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на... вину?       — Есть кое-что, что может помочь, — сказал он медленно. — Не медикаменты. Другое.       — Что?       Он помолчал. Потом достал из кармана маленький предмет — чёрный брелок с кнопкой.       — У меня была такая штука после... после одного случая. Записал свой голос, читал инструкции, чтобы не проваливаться в панику. Это глупо звучит, но иногда просто слышать чужой голос помогает заснуть. Не думать о своём.       Грейс посмотрела на брелок.       — Вы предлагаете мне... ваш голос? Чтобы я засыпала?       — Это запись тактических протоколов. Скучные вещи. Ничего личного. — Он протянул брелок. — Возьми. Не обязательно пользоваться.       Она взяла. Брелок был тёплым от его пальцев.       — Спасибо, — сказала она тихо.       — Не благодари. Просто... — он запнулся. — Просто постарайся поспать.       Когда Грейс вышла из аудитории, она поднесла брелок к лицу, покрутила. Простая вещь. Безобидная.       Вечером, лёжа в постели в который раз с открытыми глазами, она нажала на кнопку.       Голос Леона — низкий, чуть хрипловатый — заговорил в тишине:       «Протокол действий при обнаружении биоугрозы класса Бета. Первый этап: оценка зоны заражения. Второй этап: идентификация путей распространения...»       Она слушала. Сухие фразы, инструкции, цифры. Но тембр — спокойный, уверенный — действовал лучше любого снотворного.       Грейс закрыла глаза. Впервые за долгое время мышцы лица расслабились. Дыхание выровнялось.       Она не знала, что голос на записи принадлежит тому самому незнакомцу из бара. Не знала, что Леон записал эти протоколы не для академии — а для себя, в те ночи, когда кошмары душили его после каждой миссии.       Она просто слушала и медленно, очень медленно проваливалась в сон.       Без сновидений. Без криков. Без мамы, которая истекает кровью на кухонном полу.       Впервые за три месяца Грейс Эшкрофт проспала шесть часов подряд.       А Леон в это время сидел в своей пустой квартире, смотрел в потолок и думал о том, что перешёл черту. Что давать студентке запись своего голоса — это уже не профессиональная помощь. Это что-то другое. То, у чего нет названия, но есть запах — её волосы, когда он нёс её в медпункт. Тот же запах, что в мотеле. Ваниль и что-то горькое, как полынь.       — Ты идиот, — сказал он себе.       Но ничего не сделал. Не забрал брелок. Не отстранился.       Он просто сидел и ждал, когда же всё это рухнет.              

***

              Три дня Грейс слушала голос Леона по ночам.       Три ночи подряд она нажимала на кнопку брелока, и сухие тактические протоколы вплывали в темноту, обволакивая её, как тёплое одеяло. И три ночи подряд она засыпала — правда, ненадолго. Часа на четыре, не больше. А потом просыпалась снова, и сердце колотилось, и в голове было пусто и страшно одновременно.       На четвёртую ночь запись кончилась. Брелок щёлкнул и замолчал.       Грейс нажала кнопку ещё раз. Тишина.       Она полежала несколько минут, глядя в потолок, потом села, включила ночник. Часы показывали 1:23. Завтра — снова пара Кеннеди. Снова нужно выглядеть живой. Снова делать вид, что она справляется.       А она не справлялась.       В голову пришла мысль — глупая, отчаянная, но настойчивая. Алкоголь. Она не пила несколько недель — после того раза в баре, после позорного утра в мотеле. Но тогда она хотя бы спала. Не помнила как, но спала.       Один раз, — уговаривала она себя. — Только чтобы отключиться. Не до беспамятства, просто… чтобы вырубиться.       Она встала, прошла на кухню. В шкафчике нашлась початая бутылка дешёвого виски — осталась с тех пор, когда мать была жива и они иногда пили по пятницам, смеясь над глупыми сериалами. Грейс налила половину стакана. Понюхала. Запах резкий, горький.              — За маму, — прошептала она и выпила залпом.              Жидкость обожгла горло, ударила в пустой желудок. Грейс закашлялась, зажмурилась. Постояла, опираясь на столешницу.       Ничего не изменилось. Она всё так же стояла на кухне в три часа ночи, в пустой квартире, с пустой головой.       Она налила ещё.       На втором стакане мысли начали расплываться. Третий она пила медленно, маленькими глотками, чувствуя, как алкоголь растекается по венам, расслабляет мышцы, стирает острые края.       Грейс вернулась в постель, не выключив свет. Комната медленно вращалась. Она закрыла глаза — и провалилась в темноту. Никаких снов, никаких криков. Только густая, тяжёлая пустота.       Она проспала до будильника.       Утром всё болело. Голова раскалывалась, во рту было сухо, как в пустыне. Грейс с трудом открыла глаза, посмотрела на недопитый стакан на тумбочке — она даже не помнила, как донесла его из кухни.       Это сработало, — подумала она с мрачным удовлетворением. — Чёрт возьми, это сработало.       Она заставила себя выпить воды, съесть тост. На пару пошла с тёмными очками, надеясь, что никто не заметит. В аудитории было темно — жалюзи опущены, проектор включён. Леон показывал слайды с анатомией заражённых.       Грейс села на своё место, стараясь не делать резких движений. Каждый звук отдавался в висках молоточком.       Леон заметил её очки.              — Эшкрофт, — сказал он, не прерывая лекции, но понизив голос. — У вас мигрень?       — Немного болит голова, сэр, — ответила она тихо.              Он ничего не сказал, но после пары, когда курсанты потянулись к выходу, поймал её за локоть.              — Задержись.              Грейс осталась. В аудитории было пусто и тихо. Леон подошёл ближе, вдохнул — и его лицо изменилось. Он не был дураком. Запах перегара, даже перебитый мятной жвачкой, он узнал бы из тысячи.              — Ты пила, — сказал он не вопросом.              Грейс напряглась.              — Я…       — Не ври мне. — Голос стал жёстче. — Я чую. Ты пила сегодня утром? Или вчера?              Она опустила голову.              — Вчера ночью. Не спалось. Я подумала… один раз.       — Один раз. — Леон провёл рукой по лицу. — Эшкрофт, ты понимаешь, что алкоголь с твоим весом и состоянием — это прямой путь в реанимацию? Ты едва стоишь на ногах. Твоё давление — девяносто на пятьдесят. Ты добавляешь к этому депрессант — и твой мозг может просто… выключиться. Насовсем.       — Я в порядке, — упрямо сказала Грейс.       — Ты не в порядке. — Он шагнул к ней, оказался слишком близко. Грейс почувствовала его запах — кофе, мята, чистый мужской пот. — Ты разрушаешь себя. И я не могу смотреть на это молча.              Она подняла голову, встретила его взгляд.              — А почему вы вообще смотрите? — спросила она тихо. — Почему вы так заботитесь? Я просто одна из сотни курсантов. Вы не обязаны…       — Я знаю, — перебил он. И замолчал.              В тишине повисло что-то тяжёлое, невысказанное. Грейс вдруг почувствовала, что мир качнулся — не от похмелья, от чего-то другого. Она смотрела в его глаза и видела там отражение собственной боли.              — Сэр, — сказала она медленно. — Вы… я вам кого-то напоминаю?              Леон вздрогнул.              — Что?       — Вы смотрите на меня так, будто… будто я должна вас знать. Будто мы уже встречались.              Он отвернулся первым. Прошёл к кафедре, взял папку, положил обратно.              — Встречались, — сказал он глухо. — Но... И это к лучшему.              Грейс замерла.              — Что значит «к лучшему»?       — Ничего. — Леон повернулся к ней, и его лицо снова стало непроницаемым. — Забудь. Иди домой. Выспись. Без алкоголя.       — Вы не ответили.       — Я не обязан отвечать. — Он вздохнул, устало, как человек, который несёт тяжёлый груз. — Грейс, пожалуйста. Просто… постарайся не убить себя. Хорошо?              Она хотела спросить ещё. Надавить. Но что-то в его голосе — эта просьба, почти мольба — остановило её.              — Хорошо, — сказала она. — Я… постараюсь.              Она вышла из аудитории, чувствуя спиной его взгляд.       Вечером она снова стояла у кухонного шкафчика. Бутылка виски была наполовину полной. Грейс смотрела на неё, и в голове крутились слова Леона: «Ты разрушаешь себя. Я не могу смотреть на это молча».       Тогда почему ты смотришь? Почему ты вообще рядом?       Она убрала бутылку. Налила воды. Села на диван, включила брелок — тот самый, с записью. Но запись кончилась, и брелок молчал.       Она нажала кнопку ещё раз. И ещё.              — Протокол действий при обнаружении биоугрозы… — голос Леона ожил на секунду и оборвался.              Грейс сжала брелок в кулаке.              — Где же он меня встречал? — прошептала она в пустоту. — Почему сказал, что мы встречались?              Ответа не было.       Она легла в постель, выключила свет. Глаза не закрывались. Тело ныло от усталости, но мозг отказывался засыпать. Алкоголь кончился. Запись кончилась. Осталась только она и темнота, полная криков, которых никто не слышал.       В 2:17 Грейс сдалась.       Она надела джинсы, свитер, накинула куртку. Вышла из квартиры. Ноги сами понесли её к бару — тому самому, где несколько месяцев назад она напилась до беспамятства и проснулась в чужой постели.       Может, если повторить, — думала она, — память вернётся. Может, я вспомню кто это был?       Бар был почти пуст. Она заказала виски, села в дальний угол, у стены. Пить не хотелось. Но она пила — глоток за глотком, надеясь, что алкоголь сотрёт границы реальности, как в прошлый раз.       Она не заметила, как в бар вошёл Леон.       Он не следил за ней. Просто не мог уснуть. Просто пошёл туда, где можно выпить в одиночестве, не привлекая внимания. И увидел её — бледную, с пустым стаканом, сидящую в тени.       Сердце упало вниз.              — Эшкрофт, — сказал он, подходя. — Какого чёрта?              Грейс подняла на него мутные глаза.              — Сэр, — пробормотала она. — Вы… вы ходите в тот же бар, что и я. Какое совпадение.       — Не совпадение. Я живу через два дома. — Он сел напротив, забрал у неё стакан. — Ты обещала не пить.       — Я обещала постараться. — Она попыталась улыбнуться. — Не получилось.              Леон смотрел на неё — растрёпанную, пьяную, такую же потерянную, как в ту ночь. И чувствовал, как что-то внутри ломается.              — Я отведу тебя домой, — сказал он.       — Не надо.       — Я отведу, — повторил он твёрже.              Она не спорила.       По дороге Грейс шаталась, и Леон поддерживал её за талию. Она прижималась к нему, как слепой котёнок к теплу. И что-то шептала — неразборчиво, пьяно.              — Что ты сказала? — спросил он.       — Я сказала… — она подняла голову, и в уличном свете её глаза блестели. — Пахнете так же. Как тогда.              Леон замер.              — Что?       — Что. — Она потёрлась носом о его плечо. — Но я помню этот запах. Только не помню где.              Он шёл дальше, сжимая зубы. Сердце колотилось где-то в горле.       Они дошли до её двери. Грейс долго не могла попасть ключом в замок — руки дрожали. Леон взял ключ, открыл сам. Завёл её внутрь. Разложил её диван и усадил на него.              — Спать, — приказал он. — Ложись.       — Не хочу один… — Она запнулась, помотала головой. — Не хочу одна.              Она смотрела на него снизу вверх — пьяная, уязвимая, не помнящая себя. И Леон понимал, что должен уйти. Должен оставить её здесь, закрыть дверь и забыть.       Но она протянула руку и коснулась его щеки.              — Посиди со мной, — попросила она. — Пожалуйста. Пять минут.              И он сел.       Пять минут растянулись в час. Она заснула у него на плече, тихо посапывая. Леон сидел неподвижно, боясь пошевелиться. В голове было пусто и звонко, как после взрыва.       Он знал, что это неправильно. Что он — её преподаватель. Что она пьяна. Что разница в возрасте — почти пятнадцать лет. Что она не помнит ту ночь, а он помнит каждую секунду.       Но он остался.       И когда она во сне обхватила его за шею и прижалась теснее, он не отстранился.       Он пахнет так же, как мужчина из бара.       Она не помнила. Но тело помнило. И это было страшнее всего.