Часть 8

      Пересдачу Грейс назначили через две недели.       Она знала, что должна готовиться. Знала, что второго шанса не будет — отчисление с последнего курса означало бы конец всему, ради чего она жила последние годы. Мать мечтала увидеть её выпускницей Академии. Грейс помнила это, даже когда всё остальное тонуло в тумане.       Но подготовка не шла.       Каждый раз, когда она открывала учебник, строчки расплывались перед глазами. Она перечитывала один и тот же абзац по пять раз, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. Цифры, схемы, алгоритмы — всё, что раньше давалось легко, теперь требовало нечеловеческих усилий.       Она сидела над конспектами до трёх ночи, но вместо того чтобы запоминать, прокручивала в голове вчерашний разговор с Леоном. Или позавчерашний. Или тот, первый, после которого она рыдала у него на груди.       Они больше не ссорились. Наоборот — стали осторожнее. Вежливее. Как будто боялись неосторожным словом разбить хрупкое перемирие.       Но трещина росла.       Леон больше не спрашивал, поела ли она. Не оставлял записок, кроме сухих бытовых инструкций. Он по-прежнему обнимал её по ночам, но в его прикосновениях появилась механистичность — как будто он выполнял программу, в которую сам перестал верить.       Грейс чувствовала это и не знала, что делать.       Она пыталась вернуть то, что было между ними в первые недели. Готовила ему кофе по утрам — он пил молча, уткнувшись в телефон. Рассказывала что-то смешное, что случилось на занятиях — он кивал, не поднимая головы. Однажды она купила билеты в кино — он отказался, сославшись на усталость.              — Я думала, мы проведём время вместе, — сказала Грейс, сжимая билеты в кулаке.       — Мы и так всё время вместе, — ответил Леон. — Может, тебе стоит больше заниматься. У тебя пересдача.       — Я занимаюсь!       — Шестьдесят два балла — это не «занимаюсь».              Грейс швырнула билеты на стол. Они разлетелись веером.              — Ты постоянно меня тыкаешь в этот провал! Как будто я сама не знаю, что облажалась!       — Я не тыкаю. Я напоминаю.       — Зачем?!              Леон поднял на неё глаза. В них не было злости. Только бесконечная, выжженная усталость.              — Затем, что если ты вылетишь из Академии, — сказал он тихо, — это будет моя вина. Ещё одна в длинном списке.              Грейс замерла.              — Что ты имеешь в виду — «ещё одна»?              Он посмотрел на неё долгим взглядом, и на секунду Грейс показалось, что он сейчас что-то скажет. Откроет дверь, которую всегда держал закрытой. Расскажет о том, что скрывается за этими тенями под глазами — не годовщина Ракун-сити, нет, что-то глубже. О людях, которых он не спас. О миссиях, после которых просыпался в холодном поту. О том, почему он пил один в баре в ту самую ночь.       Но дверь захлопнулась.              — Ничего, — сказал он и встал. — Мне надо пройтись.       — Леон.       — Я скоро вернусь.       — Леон!              Он вышел, не оборачиваясь. Грейс осталась в пустой квартире, с билетами на полу и противным ощущением, что она снова всё испортила.              Она не знала, что делать с его молчанием. Не знала, как пробиться через эту стену, которую он возводил каждый раз, когда становилось слишком близко. Ей казалось, что он наказывает её за что-то — но за что?       За то, что она сказала «люблю»?       За то, что она слишком сильно в нём нуждалась?       За то, что она вообще появилась в его жизни?       

***

      Через несколько дней её вызвали к куратору курса.       Полковник Харрис был сухим, прямым человеком, который не тратил слов зря. Грейс стояла перед его столом навытяжку, чувствуя, как дрожат колени.              — Курсант Эшкрофт, ваша успеваемость за этот семестр вызывает вопросы, — сказал он, листая её дело. — До апреля вы были одной из лучших. После — держались на уровне. Сейчас — резкий спад. Объясните.       — Я... личные обстоятельства, сэр.       — Личные обстоятельства, — повторил он, откладывая папку. — Ваша мать погибла в апреле, я знаю. Вам предложили психологическую помощь — вы отказались. Это ваше право. Но если ваши личные обстоятельства мешают учёбе, Академия имеет право принять меры.              — Я справлюсь, — сказала Грейс.       — Пересдача через десять дней. Если не сдадите — будете отчислены. — Харрис помолчал, потом добавил: — Я также слышал, что вы проводите много времени с агентом Кеннеди. Вне занятий.              Сердце Грейс ухнуло в пятки.              — Он мой преподаватель, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы обсуждаем... материалы курса.       — Я не спрашиваю о характере вашего общения, — отрезал Харрис. — Я напоминаю, что отношения между преподавателями и курсантами, выходящие за рамки учебного процесса, являются нарушением устава Академии. Для обеих сторон.              Грейс молчала.              — Идите, Эшкрофт. Готовьтесь к пересдаче.              Она вышла из кабинета, чувствуя, как подкашиваются ноги.              В тот вечер она рассказала Леону.              — Харрис знает, — сказала она, сидя на кухне и глядя в одну точку. — Может, не всё, но подозревает. Если подтвердится — меня отчислят.              Леон стоял у окна, спиной к ней.              — Не отчислят.       — Ты не можешь этого гарантировать!              — Могу. — Он повернулся. — Я уйду из Академии раньше, чем они успеют что-то доказать. Это моя работа, не твоя. Мне плевать на неё. А тебе нужно доучиться.       — Я не хочу, чтобы ты уходил, — прошептала Грейс.       — Грейс.       — Я не хочу! — она вскочила, опрокинув стул. — Ты не понимаешь! Ты думаешь, что если уйдёшь, всё решится! А я останусь одна! Снова!              Она кричала, не контролируя голос, и где-то на краю сознания понимала, что повторяется. Снова истерика. Снова отчаяние. Снова этот животный страх одиночества, который она не могла объяснить даже себе.       Леон смотрел на неё, и его лицо было белым как мел. Потом он шагнул к ней, взял за плечи — крепко, почти до боли.              — Послушай меня, — сказал он раздельно. — Ты не одна. Ты слышишь? Ты не одна. Я здесь. Но я не могу быть твоей единственной опорой. Я не вывезу. Я пробовал — не выходит.       — Почему? — прошептала Грейс.       — Потому что я сам на этом дерьме едва стою! — рявкнул он, и Грейс вздрогнула. Леон никогда не повышал голос. Никогда. — Ты думаешь, я железный? Думаешь, мне легко смотреть, как ты разрушаешься, и знать, что я — часть причины?       — Ты не причина...       — Я причина! — он отпустил её, отступил на шаг, провёл ладонями по лицу. — Я должен был уйти ещё тогда, в тире. Или раньше — в баре, когда увидел тебя пьяную. Я должен был уйти, но не смог, и теперь мы оба летим в пропасть.              Грейс стояла, прижав ладонь к губам. Слёз не было — они кончились.              — Ты хочешь уйти сейчас? — спросила она тихо.              Леон долго молчал. Потом покачал головой.              — Нет, — сказал он глухо. — Не хочу. В том и проблема.              Ночью они снова занимались любовью.       Это стало их единственным способом разговаривать — когда слова кончались, оставались только тела. Грейс уже не плакала, не спрашивала, не пыталась достучаться. Она просто прижималась к нему, чувствуя, как его руки скользят по её коже, и в эти моменты всё остальное отступало.       Но утром — всегда утром — реальность возвращалась.       Она лежала в постели, глядя в потолок, и считала дни до пересдачи. Восемь. Семь. Шесть.       Она почти не готовилась.       Вместо этого она ждала вечера, когда снова сможет прийти к нему. Снова забыться. Снова сделать вид, что ничего не происходит.       А Леон ждал её. Каждый раз открывал дверь, впускал в квартиру, обнимал. Готовил ужин. Спрашивал, как прошёл день.       Но в его глазах Грейс всё чаще видела то, от чего ей становилось не по себе.       Не любовь.       Не нежность.       Вина.       Огромная, чёрная, беспросветная вина — как у человека, который знает, что делает что-то неправильно, но не может остановиться.       Через три дня Грейс провалила пробный тест.       Не официальный — она сама скачала его из базы, чтобы проверить себя. Открыла. Прошла. Посмотрела результат.       Пятьдесят восемь процентов.       Хуже, чем в первый раз.       Она сидела перед ноутбуком, тупо глядя на экран. В голове было пусто. Вообще. Ни одной мысли.       А потом в дверь позвонили.       На пороге стояла Дженна — впервые за долгое время без обычной улыбки. Она вошла, оглядела разгромленную квартиру (Грейс не убиралась неделю, а может, две) и прислонилась к стене.              — Я волнуюсь, — сказала она без предисловий.       — За меня?       — За тебя. Ты исчезаешь. Ты не ходишь на общие тренировки. Марко говорит, ты даже на лекциях сидишь с отсутствующим видом. И эти твои глаза...       — Какие глаза?       — Как у покойника, — отрезала Дженна. — Грейс, что происходит? Это из-за Кеннеди?              Грейс отшатнулась.              — С чего ты взяла?       — Я не слепая. — Дженна скрестила руки на груди. — Он на тебя смотрит, как на хрустальную вазу, которая вот-вот упадёт. А ты на него — как на спасательный круг. Это заметно.              Грейс молчала.              — Ты с ним спишь? — спросила Дженна прямо.              Пауза. Длинная, как вечность.              — Да, — сказала Грейс.              Дженна медленно выдохнула.              — Я так и думала. — Она потёрла переносицу. — Грейс, я не осуждаю. Реально не осуждаю. Он красивый мужик, и он явно к тебе неравнодушен. Но... ты в порядке?       — Я не знаю, — честно ответила Грейс.       — Вот именно. Ты не знаешь. — Дженна шагнула к ней, взяла за плечи. — Ты с апреля не в порядке, но держалась. А сейчас ты разваливаешься. И мне страшно, что он тебя не ловит, а... не знаю... утягивает за собой.       — Он не утягивает, — сказала Грейс. — Он сам... ему тоже плохо.       — И что, вы вдвоём тонете и думаете, что это нормально? — Дженна повысила голос. — Это нездорово, Грейс! Вы как два утопающих, которые вцепились друг в друга и идут ко дну!              Грейс закрыла глаза.       Она знала, что Дженна права. Знала с самого начала. Но знание не помогало.              — Я не могу без него, — прошептала она. — Я пробовала.       — Ты не пробовала. Ты даже не пыталась.              Грейс хотела ответить, но не нашла слов.       Дженна смотрела на неё ещё минуту, потом вздохнула и обняла — крепко, по-сестрински.              — Ладно, — сказала она тихо. — Я не могу тебя заставить. Просто... сдай эту чёртову пересдачу, хорошо? Хотя бы это. Ради матери. Она бы тебе этого не простила.              Грейс уткнулась лицом в плечо Дженны и ничего не ответила.       Вечером она снова была у Леона.       Она ничего не рассказала о визите Дженны. Вошла, сняла куртку, села на диван. Леон сидел в кресле напротив, и между ними снова было расстояние — буквально метр, но Грейс казалось, что километр.              — Как подготовка? — спросил он.       — Нормально.       — Грейс.       — Что?       — Ты опять не ела.              Она посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Когда она ела в последний раз? Утром? Вчера?              — Я не голодна.              Леон встал, подошёл к кухне, достал из холодильника йогурт — тот самый, который она ела когда-то по утрам — и поставил перед ней.              — Ешь.       — Я не хочу.       — Ешь.              В его голосе не было нежности. Только приказ. Как тогда, в аудитории, когда он впервые заметил, что она падает в обморок.       Грейс взяла ложку. Съела три глотка. Отодвинула.              — Не могу.              Леон смотрел на неё, и челюсть его сжималась всё сильнее.              — Ты уничтожаешь себя, — сказал он. — И я ничего не могу с этим сделать.       — А ты хочешь?              Вопрос повис в воздухе, как пощёчина.       Он не ответил.       Грейс встала, подошла к нему. Встала вплотную, положила ладони на грудь, чувствуя, как часто бьётся его сердце.              — Ты хочешь что-то сделать? — повторила она тише. — Или ты просто боишься?       — Я не знаю, чего я хочу.       — Тогда давай не думать. Как тогда, в первый раз.              Она потянулась к нему, коснулась губами его губ. Он не отстранился. Не ответил — просто стоял, позволяя ей целовать себя.              — Грейс, — сказал он хрипло. — Это не помогает.       — Помогает, — прошептала она. — Мне помогает. Сейчас. Пожалуйста. Возьми меня грубо… еще грубее, чем тогда… Чтобы мне на душе не было так больно…              Он замер. В висках застучало. Эти слова — почти дословное повторение того, что он сам когда-то думал, стоя над бутылкой виски: «Я хочу не чувствовать. Хотя бы час». Он знал этот яд. Знал, что он не лечит, а только откладывает боль на потом. Знал, что после будет только хуже.       Но Грейс смотрела на него глазами, в которых не было ни надежды, ни страха, ни стыда. Только отчаянная, животная потребность — переключить боль с души на тело. Сделать её осязаемой. Такой, которую можно вытерпеть.       Он закрыл глаза.       А потом подхватил её на руки и понёс в спальню.       Она была слишком лёгкой. Он чувствовал это каждый раз, когда брал её на руки — как выпирают лопатки под тонкой тканью футболки, как остры её локти и колени. Она снова почти не ела эти четыре дня, а он не мог заставить её. Он вообще ничего не мог.       Дверь в спальню распахнулась от удара плечом. Леон опустил её на кровать, и матрас прогнулся под её весом — почти невесомым. Она откинулась на спину, глядя на него снизу вверх, и в полумраке её глаза казались огромными, тёмными, затягивающими.       Он не стал раздеваться. Просто стянул футболку через голову — резким, злым движением — и бросил на пол. То же с её одеждой. Пуговицы на рубашке не поддавались, и он рванул ткань, не заботясь о том, что отлетают нитки. Грейс не протестовала. Она смотрела на него, часто дыша, и её руки уже тянулись к его ремню.       Раньше, даже в моменты самой дикой страсти, Леон оставался осторожным. Придерживал, спрашивал, сбавлял темп, если ей было больно. Он всегда давал ей выбор — даже тогда, в мотеле, когда оба были пьяны. Даже в ту ночь после тира, когда они впервые были вместе по-настоящему.       Сейчас выбора не было.       Он не спрашивал. Он просто перевернул её на живот — резко, сильно, прижимая лицом к подушке. Его ладонь легла между её лопаток, вдавливая в матрас, фиксируя. Другой рукой он сжал её бедро так, что на бледной коже сразу проступили красные пятна.       Грейс тихо всхлипнула — но не от боли. От облегчения. Наконец-то. Наконец-то она чувствовала что-то здесь и сейчас, а не там — в давящей пустоте собственных мыслей.       Он вошёл в неё без предупреждения, без подготовки. Резко, глубоко, до упора. Грейс закусила край подушки, чтобы не закричать. Тело на мгновение пронзила острая вспышка — не то боль, не то наслаждение, она уже не различала — а потом всё смешалось в один сплошной оглушающий ритм.       Леон двигался жёстко. Яростно. Без оглядки на неё. Кровать билась о стену с глухим, ритмичным стуком — соседи, наверное, слышали, но ему было плевать. Ему было плевать на всё, кроме этого движения, этого жара, этой девушки под ним, которая всхлипывала в подушку и выгибалась навстречу каждому толчку.       Его пальцы впивались в её бёдра. Оставляли следы, которые завтра превратятся в синяки. Его дыхание было громким, хриплым, перемежавшимся низкими гортанными стонами, которые он даже не пытался сдерживать. Грейс чувствовала его вес, его силу, его ярость — и вбирала всё это в себя, как губка вбирает воду.       Это не было любовью.       Это было наказанием.       Она наказывала себя его телом за то, что не справилась, за проваленный тест, за свою слабость, за слова, которые выкрикнула ему в лицо, за то, что не могла без него. Он наказывал себя за то, что не ушёл вовремя. За то, что солгал ей. За то, что продолжал быть с ней, зная, что разрушает её. За то, что получал от этого удовольствие, несмотря ни на что.       Они наказывали друг друга, потому что были друг для друга единственным, у кого можно просить наказания. Единственным, кто поймёт и не осудит. Единственным, кому можно отдать свою боль и принять его боль взамен.       Леон перевернул её на спину — снова резко, без предупреждения. Теперь он смотрел ей в лицо. Видел её раскрасневшиеся щёки, мокрые от пота и новых слёз. Припухшие губы, которые она закусывала до крови. Её глаза — широко распахнутые, с расширенными зрачками, глядящие на него без осуждения, с каким-то странным, почти религиозным приятием.              — Ещё, — выдохнула она. — Пожалуйста.              Он вошел сильнее. Грейс вскрикнула, и крик перешёл в стон. Её ногти вонзились в его спину, раздирая кожу — глубоко, до крови. Леон зашипел от боли, но не остановился. Эта боль была правильной. Заземляющей. Единственным, что сейчас имело смысл.       Между ними больше не было дистанции. Не было субординации. Не было масок. Только два тела, сплетённые в тугой узел, и два человека, которые пытались выбить друг из друга правду, которую не могли произнести вслух.              — Я ненавижу себя, — вырвалось у Грейс сквозь стиснутые зубы.       — Я тоже, — ответил он, не сбавляя темпа.       — Я не могу без тебя.       — Знаю.       — Это неправильно.       — Знаю.              Его рука скользнула вверх по её телу — по животу, по рёбрам, по груди — и сомкнулась на горле. Не сжала. Просто легла, обозначая контроль. Большой палец лежал на её пульсе, и он чувствовал, как часто-часто бьётся эта тонкая жилка под кожей.       Грейс замерла на секунду, встретив его взгляд. В его глазах она увидела вопрос — безмолвный, но ясный. Её глаза ответили: да. И он слегка нажал — ровно настолько, чтобы мир сузился до этой точки, до этого давления, до этого ритма.       Она выгнулась под ним, захлёбываясь воздухом, и наступила тьма — не страшная, а освобождающая. На несколько секунд она перестала существовать. Исчезли мысли, исчезла боль, исчезло всё, кроме ощущений — его тела, его силы, его хватки, которая возвращала её в реальность каждый раз, когда ослабевала.       Когда всё закончилось, Леон рухнул рядом, хватая ртом воздух. Его спина горела от её царапин. Мышцы дрожали от напряжения. В голове было пусто и звонко, как после оглушительного взрыва.       Они лежали рядом, не прикасаясь друг к другу.       Между ними образовалось пространство. Не широкое — всего несколько сантиметров. Но холодное. Пустое. Как та трещина, что прошла через них несколько недель назад и продолжала расширяться, сколько бы они ни пытались заполнить её телами.       Грейс лежала на боку, поджав колени к груди. По её щекам всё ещё катились слёзы — беззвучные, медленные. Она не вытирала их. Просто позволяла течь. Во рту был металлический привкус, и она не сразу поняла, что это кровь — она до крови закусила губу.       Леон лежал на спине и смотрел в потолок. Его взгляд был пустым. Отстранённым. Как будто он только что проснулся от кошмара и ещё не понял, где реальность, а где сон.       В комнате пахло потом, сексом и чем-то ещё — может быть, стыдом. Может быть, облегчением. Тишина была такой глубокой, что слышно было, как на кухне капает кран.              — Я больше не знаю, что чувствую, — сказала Грейс тихо.              Голос был сиплым, чужим. Она говорила в потолок, не поворачивая головы.              — Я тоже, — ответил Леон.       — Может, нам правда нужно расстаться?              Его молчание длилось долго. Так долго, что Грейс уже подумала — он уснул или просто решил не отвечать. Но потом матрас качнулся. Леон перевернулся на бок, лицом к ней.       В тусклом свете, падавшем из окна, его лицо казалось старым. Не в смысле морщин — в смысле тяжести. Как будто груз всех прожитых лет разом обрушился на него и вдавил в эту кровать.              — Ты этого хочешь? — спросил он.              Грейс посмотрела в его глаза — серые, глубокие, наполненные той же болью, что терзала её. И поняла, что не знает ответа.       Она хотела прекратить эту агонию. Хотела перестать разрушать себя и его. Хотела снова научиться есть без напоминаний, спать без кошмаров, жить без этого вечного ощущения, что без него она задохнётся.       Но она так же хотела, чтобы он остался. Чтобы его тепло было рядом, когда она просыпается среди ночи. Чтобы его голос заглушал голос матери в её памяти. Чтобы его руки держали её, пусть даже так грубо, пусть даже на грани боли — но держали.              — Я не знаю, — сказала она.       — Тогда давай пока не решать.       — А если станет хуже?              Леон посмотрел на неё — на распухшие губы, на покрасневшие глаза, на синяки, которые уже начинали проступать на бёдрах. На свою работу.              — Куда уж хуже, — сказал он.              И Грейс невесело усмехнулась. Он был прав. Дна они ещё не достигли, но уже видели его. Оно было близко. Ближе, чем хотелось думать.       Она протянула руку — медленно, неуверенно. Её пальцы коснулись его груди, там, где сердце всё ещё билось слишком быстро. Леон вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.              — Я не хочу тебя терять, — прошептала Грейс. — Я знаю, что это нездорово. Я знаю, что мы разрушаем друг друга. Но я не могу иначе.       — Я тоже, — сказал он. И в его голосе не было ни утешения, ни надежды. Только констатация факта. Как приговор, который они оба заслужили.              Они лежали в темноте, разделённые несколькими сантиметрами холодной простыни, и каждый думал о своём. Грейс — о том, что завтра ей снова идти на занятия и делать вид, что она в порядке. Леон — о том, что он давно должен был собрать вещи и исчезнуть, но знал, что не исчезнет.       Потому что они были нужны друг другу — как воздух, как вода, как яд, который убивает медленно, но от которого невозможно отказаться.       Она прижалась к нему — не страстно, не отчаянно, а просто чтобы чувствовать тепло. Леон обнял её, и в этом жесте не было ни страсти, ни холода. Только привычка. Только страх одиночества. Только двое людей, которые не могли друг без друга, но не знали, как друг с другом.       Где-то за окном начинался дождь. Капли забарабанили по стеклу — сначала редкие, потом всё чаще. Шум воды заполнил тишину, и Грейс закрыла глаза.       Она не знала, что будет дальше. Не знала, сколько ещё они продержатся в этом нездоровом, мучительном равновесии. Но сейчас, в этой тёмной комнате, под шум дождя, рядом с человеком, который понимал её боль потому, что носил в себе такую же, — сейчас этого было почти достаточно.       Почти.