Часть 9

      Четыре дня Грейс не приходила.       Леон ждал её в первый вечер — приготовил ужин, выставил две тарелки, сел за стол. Прошёл час. Он поел один. Убрал её нетронутую порцию в холодильник и сказал себе, что так даже лучше. Ей нужно готовиться. Ей нужен этот зачёт. Пусть сидит над учебниками, это правильно.       На второй день он написал ей сообщение. Короткое, нейтральное: «Как ты?»       Ответ пришёл через три часа. «Норм. Готовлюсь.»       Даже не «нормально». Даже без запятой.       Он посмотрел на экран, на три буквы, которые могли означать всё что угодно — от «я справляюсь» до «я больше не хочу тебя видеть». Перечитал. Положил телефон на стол экраном вниз.       На третий день он не выдержал и после занятий подошёл к аудитории, где у её группы была самоподготовка. Дверь была приоткрыта. Грейс сидела на своём обычном месте у окна — сгорбленная, бледная, обложившись конспектами и планшетом. Перед ней стояли три пустых стакана из-под кофе и один полный. Она не замечала его. Она вообще ничего не замечала — только водила ручкой по бумаге, шевеля губами, как заведённая.       Леон постоял минуту, глядя на неё. На острые плечи под форменной рубашкой. На пальцы, которые дрожали от кофеина и недосыпа. На то, как она машинально тянется к очередному стакану, не отрывая глаз от конспекта.       Он хотел войти. Сказать — хватит, поешь, поспи хотя бы пару часов. Но вспомнил их последний разговор. Её истерики. Свою беспомощность. И то, как они занимались любовью, будто пытались выбить друг из друга правду, которую не могли произнести вслух.       Он ушёл. Просто развернулся и ушёл.       На четвёртый день она не появилась ни на одном общем занятии, кроме подготовки к пересдаче. Леон знал это, потому что проверял расписание её группы — привычка, от которой он не мог избавиться. Вместо неё пришла Дженна, нашла его в коридоре после лекции и сказала прямо:              — Грейс не ест. Вообще. Четвёртый день на кофе и энергетиках.       — Почему ты мне это говоришь? — спросил Леон, хотя знал ответ.       — Потому что вы единственный, кого она хотя бы слушает. Иногда. — Дженна помолчала, потом добавила тише: — Я не знаю, что у вас там происходит, и мне плевать. Но если она завалит пересдачу — её отчислят. И тогда она сломается окончательно. А вы, по-моему, этого не хотите.       — Не хочу, — сказал Леон глухо.       — Тогда сделайте что-нибудь.       — Я пробовал. Не помогает.              Дженна долго смотрела на него. Потом вздохнула, покачала головой и ушла, бросив через плечо:              — Значит, плохо пробовали.              Леон остался стоять в пустом коридоре.       В ту ночь он не спал. Сидел в кресле, смотрел в стену и думал о том, что Дженна права. Он пробовал — но что именно? Он держал Грейс за плечи, когда она рыдала. Готовил ей еду, которую она не ела. Был рядом — физически, но не эмоционально. Он не говорил ей то, что должен был сказать. Не спрашивал того, о чём должен был спросить. Он просто был — и этого оказалось недостаточно.       Но что ещё он мог дать?       Она сказала «люблю», а он промолчал. Она кричала «ты мне нужен», а он ответил «это зависимость». Она вцеплялась в него, как в спасательный круг, а он думал только о том, что сам идёт ко дну.       Может, Дженна была права и во втором. Может, он действительно плохо пробовал.       А может, всё было гораздо проще. Может, он не мог ей помочь, потому что сам никогда не учился принимать помощь. Весь его опыт — от Ракун-сити до DSO — состоял из одного правила: справляйся сам. Не надейся. Не привязывайся. Не давай слабину. А если кто-то пытается стать ближе — оттолкни, потому что все, кто был близок, в итоге погибали.       Эшли. Керл. Шерри, которую он видел раз в несколько лет и каждый раз чувствовал укол вины. Агенты, чьи имена он обозначил как особенные.       И теперь Грейс.       Она была живая. Тёплая. Рядом. Он мог бы ей помочь — но не знал как. И чем дольше он бездействовал, тем глубже она увязала.       В пятом часу утра Леон выключил свет и лёг в пустую постель. Простыни пахли ею — ваниль и что-то горькое. Он закрыл глаза, но не заснул.       До пересдачи оставалось меньше суток.       Утро пересдачи началось без солнца.       Небо затянуло серой пеленой. Моросил мелкий дождь, превращая улицы в зеркала, в которых отражались тусклые фары и мокрые деревья. Ветер швырял в окна пригоршни ледяных капель.       Грейс проснулась в 5:47 — за тринадцать минут до будильника. Проснулась не потому, что выспалась, а потому что сердце колотилось как бешеное. Тело ломило, глаза жгло, во рту пересохло. Она не помнила, когда в последний раз нормально спала. Кажется, в ночь перед тем, как они с Леоном разругались в последний раз. Или в ночь после. Она уже путалась.       Четыре дня без него. Четыре дня в режиме выживания.       Она готовилась яростно, как одержимая. Выключила телефон, чтобы не видеть его сообщений. Заблокировала все соцсети. Заперлась в квартире с конспектами, учебниками и ноутбуком, на котором открыла все доступные базы с типовыми задачами. Она решала их одну за другой, как автомат, не позволяя себе отвлекаться. Есть было некогда. Спать — нельзя.       Кофе. Энергетики. Ещё кофе.       На второй день она заметила, что у неё дрожат руки. На третий — что строчки иногда двоятся. На четвёртый она перестала обращать на это внимание.       Её целью был высший балл. Не просто «сдать», не просто «проходной». Она должна была доказать — себе, Харрису, Леону, мёртвой матери, которая смотрела на неё с фотографии на тумбочке, — что она всё ещё лучшая. Что она не сломалась. Что этот провал был случайностью, а не симптомом.       Ты справишься, — повторяла она себе под нос, заливая в горло очередную банку энергетика. Ты всегда справлялась. Ты Эшкрофт. Ты лучше всех.       В ночь перед экзаменом она не легла вовсе. Сидела за столом до четырёх утра, перечитывая тонкие места. В голове шумело, перед глазами плыли разноцветные пятна, но материал она знала. Она вдолбила его в себя, впечатала в мозг, как клеймо. Теперь оставалось только не вырубиться до того, как всё закончится.       В шесть утра она приняла ледяной душ — чтобы взбодриться. Надела форму. Собрала волосы в тугой хвост — ни одной выбившейся пряди. Посмотрела в зеркало.       Из отражения на неё глядела незнакомка.       Бледная, с серыми губами и тенями под глазами такими глубокими, что они казались провалами. Скулы заострились, ключицы выпирали. Руки дрожали так, что пришлось сжать их в кулаки.       Ничего, — сказала она отражению. — Это просто ещё один тест.       Она взяла со стола банку энергетика — последнюю, самую большую — и вышла за дверь.       Экзаменационная аудитория была той же, где Леон читал свои лекции. Грейс вошла и на секунду замерла на пороге. Третий ряд, место у окна — её место. Сегодня за ним сидел кто-то другой. Она прошла к первому ряду, где рассаживали пересдающих. Их было пятеро — она и ещё четыре курсанта, которых она почти не знала.       В аудитории пахло мелом и дезинфекцией. Большие часы на стене показывали 8:47. До начала тринадцать минут. Грейс села, поставила банку энергетика на край стола — открыто, не пряча. Ей было плевать, что подумает наблюдатель. Ей нужно было продержаться.       Наблюдателем оказался не Леон, и она не знала, рада этому или нет. Пожилой преподаватель из параллельной группы, скучный и безучастный, раздал листы с заданиями и включил таймер.              — Время — три часа. Вопросов всего двенадцать. Первые шесть — теория, вторые шесть — практические кейсы. Пользоваться можно только справочными таблицами, которые лежат на столах. Вопросы есть?              Вопросов не было.              — Приступайте.              Грейс открыла лист и погрузилась в текст.       Первые минуты были самыми трудными — буквы расплывались, она щурилась и моргала, заставляя глаза фокусироваться. Энергетик она допила ещё до начала экзамена. Кофеина в крови было столько, что сердце билось где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках.       Но мозг работал. Мозг, в который она вколотила четыре дня непрерывной зубрёжки, начал выдавать ответы, как хорошо отлаженный механизм. Она писала быстро, почти не останавливаясь. Теория — пожалуйста. Кейсы — она помнила каждый алгоритм, каждую схему, каждое правило эвакуации и оценки угроз. Ручка летела по бумаге, строчки ложились ровно, аккуратно, как в её старых конспектах.       Она не думала о Леоне. Не думала о матери. Не думала о том, что будет после.       Была только задача. Двенадцать вопросов. Три часа.       Через час она дописала теорию. Через два — практическую часть. Оставшийся час перечитывала написанное, исправляла опечатки, дополняла формулировки. Голова кружилась всё сильнее, но она заставляла себя сидеть прямо и дышать ровно.       Когда таймер прозвучал, Грейс поставила последнюю точку и отложила ручку.              — Время, — объявил наблюдатель. — Сдаём работы.              Она встала — слишком резко. Перед глазами потемнело, стены качнулись. Грейс схватилась за край стола, пережидая приступ. Два вдоха. Три. Темнота отступила.       Она сдала листы, забрала сумку и вышла в коридор.       Результаты должны были объявить через час.       Грейс вышла на улицу. Дождь перестал, но воздух был сырым и холодным. Ветер ударил в лицо, и ей стало немного легче — тошнота отступила, зрение прояснилось.       Она не знала, сколько набрала. Не позволяла себе даже думать об этом. Но где-то глубоко внутри пульсировала уверенность — она справилась. Она чувствовала это по тому, как ровно ложились ответы, как легко всплывали в памяти нужные данные. Всё, что она вбила в себя за эти четыре адских дня, сработало.              — Эшкрофт.              Она обернулась.       В коридоре, у доски объявлений, стоял Леон. Вид у него был такой же, как у неё — не спавший, осунувшийся. Только без энергетиков в крови. Просто усталость и что-то ещё, чему Грейс не могла подобрать название.              — Вы сегодня не наблюдатель, — сказала она, останавливаясь в двух шагах.       — Знаю. Я пришёл просто так.       — Зачем?       — Проверить, как ты, — он помолчал. — Ты четыре дня не отвечала на сообщения.       — Я готовилась.       — Дженна сказала, что ты не ела.              Грейс поджала губы.              — Мне нужно было сосредоточиться.       — Четыре дня на кофеине — это не сосредоточиться. Это самоубийство.       — Я сдала, — отрезала она. — Результаты через час. А там — посмотрим.              Она развернулась и пошла к выходу. Леон не пошёл за ней. Она чувствовала его взгляд спиной, пока не вышла за дверь.       Через час на информационном портале появились результаты.       Грейс открыла страницу, сидя на скамейке во внутреннем дворе Академии. Мокрая листва блестела под серым небом. Ветер трепал волосы, выбившиеся из хвоста.       Эшкрофт, Грейс. Пересдача. Результат: 89 баллов.       Максимум был сто. Проходной — семьдесят пять.       Она сдала. Сдала с запасом. С результатом, который был выше, чем у большинства сдававших с первого раза.       Грейс смотрела на цифры и не чувствовала ничего.       Ни радости. Ни облегчения. Ни гордости.       Пустота. Только пустота, в которой гулко отдавалось сердцебиение.       Она закрыла ноутбук, сунула его в сумку и встала.       Мир качнулся.       На этот раз темнота не отступила. Она навалилась сразу, со всех сторон — серая, плотная, удушливая. Грейс пошатнулась, выбросила руку, чтобы ухватиться за воздух, но ухватиться было не за что. Она чудом устояла на ногах — просто замерла, расставив ноги шире, и часто задышала.       Двор был почти пуст. Несколько курсантов шли по дальней дорожке, глядя под ноги. Никому не было дела до девушки, которая стояла посреди мокрого асфальта и пыталась не упасть.       Лавочка. Вон там, у фонаря.       Грейс пошла к ней — медленно, сосредоточенно, как человек, который учится ходить заново. Каждый шаг отдавался тупой болью в висках. В ушах нарастал ровный, низкочастотный гул — не то ветер в проводах, не то кровь в сосудах.       Она дошла. Опустилась на скамейку, вцепилась пальцами в холодное дерево. Закрыла глаза. Открыла. Двор всё ещё плыл.       Восемьдесят девять баллов.       Она добилась своего. Доказала, что не сломалась. Что всё ещё лучшая.       Но какой ценой?       Сердце колотилось часто-часто, как у загнанного зверька. Руки дрожали так, что она не смогла бы написать даже собственное имя. Перед глазами плыли тёмные пятна, и каждое усилие удержать их в фокусе вызывало новый приступ тошноты.       Грейс опустила голову между колен, пытаясь справиться с головокружением. Дыши, — приказывала она себе. — Просто дыши.       Воздух пах мокрым асфальтом и прелыми листьями. Откуда-то издалека доносились голоса.       Четыре дня. Четыре банки кофе в день. Энергетики. Ноль нормальной еды. Ноль нормального сна. И четыре года учёбы, которые только что спаслись от краха.       Она справилась.       Так почему же ей так страшно?       Грейс сидела на скамейке, обхватив плечи руками, и не могла заставить себя встать. Потому что теперь, когда экзамен был позади, все стены, которые она возвела вокруг себя за эти четыре дня, рухнули разом — и под ними не было ничего. Только усталость. Только голод. Только холод ноябрьского утра и тихий, назойливый голос внутри, который спрашивал: и что теперь?       Теперь можно было вернуться к Леону. Теперь можно было наконец поесть и лечь спать. Теперь можно было продолжать жить — дальше, как раньше, как-нибудь.       Но она не знала, хочет ли она возвращаться. И хочет ли он, чтобы она вернулась.       Грейс подняла голову. Двор всё ещё качался перед глазами, но уже меньше. Она посмотрела на мокрые деревья, на серое небо, на часы на телефоне.       Экзамен закончился. Она свободна.       И ей никогда ещё не было так одиноко.