Признание

***

      Он думал, что так всем им будет проще, но, кажется, снова допустил ошибку.        С другой стороны, Санджи давно стоило привыкнуть к тому, что он всегда ошибался. Всегда. Без исключения. А как иначе, если даже рождение его было одной огромной ошибкой? Если он всегда был слабым ребëнком, способным только бесконечно молить о пощаде, был глупым подростком, не знающем о ценности еды и не умеющим ценить женскую красоту, был трусливым юношей, не способным рассказать друзьям правды, был... Ничтожным мужчиной, который сейчас не может самостоятельно разобраться с последствиями.        Санджи усмехнулся, и опустил руку. Зажатая меж пальцев сигарета отозвалась звуком смятой бумаги. На самом деле, довольно самонадеянно с его стороны было думать о том, что его признание может что-то исправить. Он надеялся, что они с Пудинг понимают друг друга, что свадьба висит над ними дамокловым мечом, что сердца их тревожат одни и те же страхи.        Он надеялся, что преклонит колено и провозгласит её своей принцессой. Станет несокрушимой стеной, ограждающей её нежность от холода мира. Думал... А по итогу она легко сокрушила его парой небрежно брошенных фраз.        Санджи прислонился спиной к кирпичной кладке, вскинул голову вверх, открывая сознание ночному небу, и вспомнил сотни тысяч похожих ночей, проведëнных в море. Всю свою жизнь Санджи прожил в море. Джерма, потом Баратти, Мэри, Санни... Он не знал, каково это жить на суше, поэтому... Возможно корабль Большой Мамочки был для него не худшим вариантом? Он думал, что Пудинг может стать его новым морем, а он может стать её надëжным кораблëм, думал...        Санджи думал, что он идиот.        Дождевые капли стекали по его лицу и лишали воли к сопротивлению. Санджи думал о многом. Там, за стеной, буквально в метре от него, его невеста со смехом пытала его сестру. А он думал. О себе. О жизни. О звëздах, на которые больше не мог положится. Раньше, ещё в Баратти, он легко читал карту неба и мог играючи разделить север и юг. Потом, как только Мэри пересекла границу Ред Лайн, про звëзды пришлось забыть.        Гранд Лайн не подчинялся привычным правилам. Но и Санджи было не привыкать вычëркивать из жизни целые страницы. Всю свою жизнь Санджи знал, что ему не на кого положится. Это знание въелось в него вместе с эксперементами Джермы и молоком матери. Это знание проникло под кожу. Сраслось с плотью точно так же, как сраслась уродливая железная маска. И даже Зеф, даже Луффи...        Санджи часто казалось, что что-то внутри него сломано, и более не способно работать.        Тогда зачем он хотел признаться? Зачем цветы? К чему конфеты? Ради очередного обмана? И Санджи представил: он от стоит напротив Пудинг, они смотрят друг другу в глаза, и её свободного кроя белое платье едва-едва шуршит из-за каждого движения. И Санджи представляет: он преклоняет колено, обхватывает её хрупкое запястье пальцами. Он представляет свой собственный трепет и нежность её кожи.        И Санджи пытается. Изо всех он пытается представить себе тот момент, в который с губ его срываются три самых заветных слова. Не представляет. Потому ли, что его сердце разбито? Или быть может потому, что что-то внутри него всё ещё сломано? Санджи зажимает мокрую насквозь сигарету губами и произносит про себя

Пудинг Винсмок

       Там, за стеной, Пудинг замолкает. Но Санджи не боится, что она услышала его, нет. Просто девушка уже всё, всё сказала. И им обоим добавить нечего.        Даже сейчас, даже когда он знает, что Пудинг лишь играла, что обманывала его, смеялась над его робкими и неправильными чувствами, он считает её прекрасной. Его восхищает её удивительная красота. Её сила. Маниакальный блеск трëх её карих глаз. Его восхищает в ней всё. Её изысканная ложь, тонкий изгиб бровей, дрожь ресниц...        И он готов сказать ей многое. Готов бросится к её ногам и всё шептать, шептать: «Ты — прекрасна!». Готов позволить ей всё, пусть играет дальше, пусть глумиться, пусть... Над Санджи можно, честно, он... Он не может сказать ей того, чего она по-настоящему достойна. И это больно.