Качели

      

***

      Скрипнули качели.        Саске прислонился плечом к дереву, наблюдая за ней из под полуопущенных ресниц. Он устал, а рядом с Сакурой... Чувствовал себя дома. Здесь, в деревне, в которой каждый ещё помнил длинный, кровавый след его преступлений. В которой фамилия его, после четвëртой мировой войны, после Мадары, Обито, после битвы в долине завершения, как никогда рифмовалась со словом «монстр», он чувствовал, что задыхается.       А рядом с ней, неожиданно, дышал. Словно по волшебству. Словно исцелялись вдруг даже самые уродливые шрамы, и даже самые пасмурдные и серые дни окрашивались в неуловимые оттенки хрупкой нежности.        И сколько бы Наруто не срывал голос, доказывая ему, что Коноха — это место, в которое всегда можно вернуться, Саске не верил. Никогда. Ни в детстве, ещё до побега к Орочимару, ни в подростковые годы, которые проходили в безуспешных попытках дотянуться до Итачи, ни сейчас.        Тем более не сейчас.        И всё же, всё же Саске возвращался в деревню. Редко, урывками. Он скрывался в тени деревьев, прятался за дверьми кабинета хокаге, он ступал по заброшенным, поросшим мхом улицам старого квартала Учиха, но возвращался. Только потому, что обещал Наруто найти все следы пребывания Ооцуцуки в этом мире. Только потому, что в этом мире всё ещё жила она. Сакура.        Они с ней редко общались, да и... Саске давно уже не был уверен, что она всё ещё ждëт. Невозможно ждать кого-то настолько долго. Невозможно так преданно любить. Саске бы не смог. Возможно, поэтому и не требовал. Никогда. Он вообще ничего от жизни не требовал, только плыл по течению, всегда направляясь туда, куда дует ветер. Все его самостоятельные решения заканчивались трагедией. Все решения, которые он ошибочно считал самостоятельными...        Снова скрипнула качель.        Фигура Сакуры покачнулась, неловко пришла в движение и на миг застыла в воздухе. Розовые пряди терялись в рассветных лучах, переливаясь лëгкими оттенками перламутра. Она была прекрасна сегодня. Словно последняя утренняя звезда.словно отголосок первого летнего дня. На ней было белое платье почти в пол, юбка надувалась на ветру парусом. Улыбка играла на обветренных губах.        И Саске улыбнулся. Окончательно закрыл глаза, вслушиваясь в мерный скрип, и позволил себе углубится в это робкое состояние покоя. Ему было на удивление хорошо сейчас. В вечернем воздухе неторопливо парила пыль. Было немного душно. Сакура раскачивалась на качели, окружëнная розовато-огненными лучами и нежностью весны. И всё это удивительно сильно шло ей. Невесомое счастье, умиротворение вечера.        И самое прекрасное: это счастье, эта жизнь, которую она проживала сейчас, была жизнью без него. Саске знал, что он болезнь. Что он разрушает душу, дробит кости и разлагает плоть. И хотя он помнит ту безумную, кружащуюю голову нежность её объятий, он искренне надеется, что никогда не почувствует их вновь.        Наруто упомянул однажды, что на его свадьбу она пришла не одна. И это заставило его улыбнуться в моменте, но... В груди стало странно и колко-холодно.        А знала ли она, что он вернулся? Чувствовала ли, что наблюдает за ней сейчас? Саске не мог знать ответа. Да и не очень хотел, если честно. Он чувствовал себя тенью. Иногда её тенью. Иногда тенью мира. Он чувствовал себя чем-то... Что рано или поздно исчезнет с карты жизни, растворится без следа, словно утренний туман в лучах рассвета. Он чувствовал себя россыпью росы. Травой, по которой она ступала, скинув аккуратные сандали.        Он чувствовал тепло. От её взгляда. Он её присутствия. От одного лишь факта, что она жива, и она в порядке. А что чувствовала она? Ждала ли? Взглядывалась в мутное стекло бессонными ночами? Жаждала ли прикоснуться? Помнила ли? Помнила ли она, как прижималась к его спине в отчаянии, когда умоляла его передумать, остаться. Помнила ли, как умоляла Наруто вернуть его назад. Помнила ли, как, наконец, решилась занести кунай?        Качались качели.        И сотни тысяч дней пролегали между ними с Сакурой плотной, каменной стеной. Качались качели. Мир менялся стремительно. А чувства? Менялись ли? Оставались? Саске не знал, но чувствовал, а значит... Значит ли это, что он ещё живой?