Часть 3

      В горячей воде Мария наконец-то смогла выдохнуть. Дочь была в безопасности и находилась в соседних покоях, буквально напротив, и тоже наверняка сейчас смывала со своего тела следы недавнего побега.              Ванная была сделана из мрамора — светлого, с едва заметными серебристыми прожилками, которые мягко мерцали в свете магических светильников, развешанных по стенам. Низ оплетали резные ветви — то ли каменные, то ли живые, — переходящие в настоящие цветы, что так радовали глаз. Нежно-розовые бутоны перемежались с мелкими белыми соцветиями, и от них исходил тонкий, едва уловимый аромат, от которого кружилась голова.              Сама ванная комната — хотя Мария сомневалась, что её так здесь называют, — была светлой и просторной. Высокий потолок терялся в полумраке, но света хватало: он лился откуда-то сверху, мягкий, рассеянный, словно солнечные лучи проходили сквозь невидимые витражи. На полу лежал тёплый камень, приятно согревавший босые ступни.              Рядом на изящных полках, встроенных прямо в стену, стояли баночки и флаконы — одни из прозрачного, как слеза, хрусталя, другие из тёмного, отполированного временем дерева. Мария протянула руку и взяла одну. Та оказалась приятно тяжёлой. Сняв крышку и поднеся горлышко к носу, женщина ощутила приятный травянистый аромат со сладкими нотками, напоминающими мёд, луговые цветы и что-то ещё — едва уловимое, как свежескошенная трава после дождя.              Внутри оказалось то, что напоминало шампунь, — густое, золотистое, оно пенилось хорошо, едва коснувшись влажных волос и воды. Мария смело нанесла его на кожу головы и принялась массировать, чувствуя, как вместе с пеной уходит напряжение последних часов.              Так, спустя минут двадцать, она наконец-то почувствовала себя чистой. Тело приятно гудело от тепла, мышцы расслабились, а мысли перестали путаться.              Вылезая из ванны, она ойкнула. Стопы заметно покраснели и распухли, особенно по краям, где кожа была содрана о камни и ветки. Вздохнув, Мария аккуратно, едва ступая по каменному полу, дотянулась до большого пушистого полотенца, лежавшего на скамье, и укуталась в него. Полотенце пахло сушёными травами и было неожиданно мягким — совсем как дома. На мгновение к горлу подкатил комок, но женщина мотнула головой и прикусила губу.              Её дочь и так слишком много перенесла сегодня. Вряд ли вид плачущей матери сделает и без того сложный день легче. Собственно, никто ведь не мешает ей поплакать в тишине?              Мария опустилась на стул, стоявший напротив столика с большим зеркалом. Зеркало тоже было сделано со вкусом — в оправе из тёмного, почти чёрного дерева с тонкой резьбой по краям, изображавшей вьющиеся растения. В целом всё, что было в Ривенделле, было невероятно красивым и приятным глазу. Даже ванная комната, даже стул, даже гребень.              В отражении на неё смотрели уставшие, чуть покрасневшие глаза. В уголках скопились слёзы — Мария смахнула их тыльной стороной руки и глубоко вздохнула. Затянув халат потуже на груди, она принялась расчёсывать волосы — эльфы позаботились даже о таких мелочах. Гребень был костяным, с редкими зубьями, и скользил по прядям легко, не цепляясь. Следом пошёл лёгкий массаж лица — она мягко, круговыми движениями разогнала кровь, и кожа приобрела здоровый розоватый блеск. Отёк ушёл. Глаза перестали быть такими красными и на свету снова красиво блестели голубым — тем самым «летним небом», как говорила Лиза.              Она встала и, сложив руки на груди, подошла к резным дверям, что вели на маленький балкон. Отсюда открывался вид на долину — водопады, мосты, серебристые кроны деревьев. Вряд ли всем из их временной компании достались комнаты с балконом. Скорее всего, ей повезло только потому, что они с дочерью — женщины. Эпоха тут, похоже, царила старая, но, как надеялась Мария, к женщинам здесь относились хорошо, без привычных подводных камней. Хотя, вспоминая облик эльфов, что словно светились изнутри, трудно было сделать вывод об их благочестии. Оставалось только верить, что внешность у них соответствовала внутреннему миру.              В дверь постучали — дважды, коротко и мелодично. Створка приоткрылась, и в проёме показалось лицо эльфийки. Та была высокой и стройной, как тростинка; светло-русые волосы собраны в замысловатую косу, в которую были вплетены тонкие серебряные нити. Одета она была в лёгкое струящееся платье бледно-зелёного оттенка. Служанка, скорее всего — слишком проста и приветлива для знатной дамы.              — Госпожа Мария? Я принесла вам одежду. Вас приглашают на трапезу — вы, должно быть, голодны.              Мария удивлённо приподняла брови.              — Просто Мария. Я никакая не госпожа. — Подойдя к девушке и взяв протянутый свёрток, она отступила на шаг. — Спасибо.              Эльфийка склонила голову, улыбнулась — лёгкой, почти невесомой улыбкой — и выпорхнула из комнаты. Даже шагов слышно не было. Закрыв дверь, Мария подошла к кровати и положила свёрток на постель.              Внутри оказалось белое платье. Тонкая, почти невесомая ткань струилась между пальцев, а фасон чем-то напоминал одеяния с картинок о древних гречанках — мягкие складки, драпировка, свобода движений. Стало неловко. Она на фоне эльфийских девушек выглядела слишком громоздкой и низкой. Однако, встряхнув головой, Мария отогнала эти мысли. Если бы с ней было что-то не так, она бы узнала об этом. А разве можно стыдиться фигуры, подаренной природой и любимой дочерью?              Платье село по фигуре, хотя пришлось ослабить подвязки на груди — эльфийки большие формы, видимо, имели редко. Цвета оно было нежно-голубого, без единого лишнего украшения. Длиной ниже щиколоток, ткань собиралась в мягкие, красивые волны и тихо шелестела при ходьбе. На талии завязки были тонкие и почти незаметные.              В свёртке помимо платья нашлись сандалии — лёгкие, на плоской подошве, с ремешками из мягкой кожи. Мария едва заметно сморщилась: скорее всего, ходить будет больно. Но выбора не было — босой она точно не пойдёт.              Волосы уже высохли, и она собрала их в простую косу, перебросив через плечо. Закончив, Мария вышла из покоев и постучала в дверь комнаты дочери.              — Да? Заходите.              Елизавета порадовала глаз. Давно мать не видела свою дочь такой красивой. На ней было такое же по фасону платье, как и на ней самой, но белого цвета — чистое, без единого пятнышка, и Лиза в нём казалась выше и изящнее. В который раз мать отметила, что дочь у неё действительно красивая. И что она — копия своего отца, чей образ Мария поспешила выгнать из головы.              — Ты чудесно выглядишь, доченька.              Лиза повернулась к маме и улыбнулась — открыто, почти по-детски, но с той новой, незнакомой ноткой спокойствия, какую даёт только пережитая опасность.              — Кто бы говорил, мам.              У комнаты их уже поджидал тот самый мужчина с волосатыми ступнями. Теперь он выглядел куда опрятнее: умытое лицо посвежело и даже, кажется, слегка зарумянилось, влажные после мытья кудрявые волосы были приглажены, а вместо прежнего неприятного духа от него пахло чем-то травянистым. Одет он был в чистую рубашку и жилет, явно с чужого плеча, но сидевший на нём на удивление ладно.              Увидев женщин, он вытянулся — насколько позволял рост — и, неловко переминаясь с ноги на ногу, проговорил:              — Я решил, что раз уж мы тут впервые, вы не откажетесь отправиться вместе. Ну, на трапезу то есть.              Лиза заметила, как кончики его больших, чуть заострённых кверху ушей покраснели, когда он посмотрел на мать. Не на неё — на маму. Та и правда была сейчас хороша: разрумянившаяся после ванны, в нежно-голубом платье, с золотистой косой через плечо — настоящая женщина из сказки. Вот только мысли о том, что кто-то может смотреть на Марию Фёдоровну не просто как на гостью, кольнули Лизу в самое сердце острой, совершенно иррациональной ревностью — той, что может кольнуть ребёнка, когда он начинает думать, что теряет место единственного и любимого.              Она скрестила руки на груди и прищурилась. Мама, впрочем, ничего не заметила.              — Конечно, проводи нас, — мягко сказала Мария и первой шагнула в коридор.              Хоббит бодро зашагал впереди, но, сделав буквально несколько шагов, вдруг остановился, щёлкнул пальцами и резко обернулся. Спутницы его тоже замерли. Вид у него был такой, будто он только что забыл нечто невероятно важное. И действительно:              — Мы с вами, знаете ли, так и не познакомились, как полагается, — выпалил он и, приняв торжественную стойку, слегка поклонился, прижав руку к груди. — Бильбо Бэггинс. Хоббит из Шира, к вашим услугам.              — Елизавета… просто человек, — та неловко склонила голову в ответ и почувствовала себя до глупого нелепо — будто на сцене школьного театра.              — Мария Фёдоровна. Тоже человек, — мамины губы тронула тёплая улыбка.              Однако поклониться ей Бильбо не дал. Шустрый хоббит — быстрый, точно порыв сквозняка, — подался вперёд, бережно взял мягкую ладошку женщины и, смущённо потупив взгляд, поднёс к губам. Поцеловал — легко, почти невесомо, коснувшись тёплой кожи лишь самыми кончиками губ, но так галантно, что Мария замерла, а щёки её тронул слабый румянец.              Елизавета покраснела следом. До кончиков ушей. Впервые в жизни ей довелось увидеть такое не в фильмах — и отчего-то именно то, что это было не в кино, а по-настоящему, смутило её больше всего. Крошечный хоббит в жилете с чужого плеча только что поцеловал руку её матери, и — странное дело — выглядело это не смешно, а до странности трогательно. Только легче от этого не стало: ревнивый зверёк внутри снова подал голос.              Бильбо выпрямился и, смущённо откашлявшись, поспешно зашагал вперёд, бормоча что-то про «замечательную погоду» и «чудесный вечер». Мария переглянулась с дочерью, едва заметно пожала плечами — мол, «ничего не поделаешь, видно, таковы правила», — и пошла следом.              Когда они наконец вышли на открытую террасу, мало кто обратил на них внимание. Терраса была огромной, оплетённой всё теми же серебристыми ветвями, и с неё открывался вид на долину — теперь, в сумерках, Ривенделл светился огнями, как россыпь золотых монет, рассыпанных по скалам. Длинные столы стояли прямо под открытым небом, над ними покачивались лёгкие тканевые навесы, а в воздухе пахло едой, цветами и дымом факелов. Где-то негромко звучала музыка — кажется, арфа.              Бильбо провёл их к одному из столов, за которым уже сидели остальные. Гномы — шёпотом пояснил он, кивнув в сторону бородачей. Те сидели чуть поодаль и выглядели заметно более расслабленными, чем час назад в пещере.              Мария и Елизавета сели лицом к пейзажу. На столе перед ними стояли блюда с фруктами — яблоки, груши, какие-то незнакомые золотистые плоды, — овощи, миски с ароматной зеленью, свежие листья салата, кувшины с молоком и сливками, сыры на деревянных дощечках.              Дочь не стала мяться. Смело пододвинула к себе миску, набрала горсть сочных ягод — голубика, малина, что-то похожее на ежевику, — и щедро залила их сливками. Мать, глядя на неё с лёгкой улыбкой, повторила за дочерью, но прежде смочила горло глотком сладкого вина из изящного кубка. Вино было прохладным, пахло чем-то цветочным и приятно согрело изнутри.              — А ничего так тут кормят, — пробормотала Лиза с набитым ртом.              — Да, только трава одна, — проворчал гном, сидевший напротив. Он лениво цедил вино из грубого кубка, глядя на стол с видом человека, которого только что лишили главного жизненного удовольствия.              Первое, что бросалось в глаза, — шапка. Самая настоящая ушанка, какие Лиза видела только в старых советских фильмах про полярников. Мех на ней свалялся, одно ухо торчало вверх, другое сиротливо свисало вниз, но сидела она на гноме так уверенно, будто он в ней родился. Из-под шапки виднелось круглое лицо с густой, заплетённой в две косицы бородой песочного оттенка. Глаза у гнома были добрые, с хитринкой.              — Бофур, к вашим услугам, милые дамы, — он приподнял кубок и слегка наклонил голову, отчего одно ухо шапки окончательно упало ему на бровь. Пришлось поправить.              Мария вежливо кивнула:              — Мария. Это моя дочь Елизавета.              — Наслышан, наслышан, — Бофур отхлебнул ещё вина и с тоской покосился на блюдо с листьями салата. — Эльфы, конечно, народ утончённый, спору нет. Но разве ж это еда для тех, кто так сильно устал? Вот скажите мне, госпожа Мария, положа руку на сердце: разве не хочется вам сейчас доброго куска жареного мяса?              Лиза, не переставая жевать ягоды, с интересом уставилась на гнома. Кажется, скучно за этим столом не будет.              — Врать не буду, хотелось бы чего-нибудь посытнее, — Мария улыбнулась и, кинув короткий взгляд на дочь, подмигнула ей. Та едва не поперхнулась сливками: вот уж чего не ожидала, так это того, что мама начнёт кокетничать с гномом в ушанке. Впрочем, Мария вовсе не заигрывала — она просто была собой.              — Вот и я о том же, — Бофур оживился и даже придвинулся чуть ближе, опершись локтями о стол. — Скучно тут. Ещё и музыка эта… — он поморщился и покосился куда-то в сторону, откуда доносились переливы арфы. — Как на похоронах, честное слово. Ни тебе лютни бойкой, ни песни застольной. Сидят, понимаешь, эльфы, жуют свои лепесточки и печально так вдаль глядят. А чего вдаль глядеть? Ты в тарелку гляди! А в тарелке — опять лепесточки.              Лиза прыснула, прикрыв рот ладонью. Бофур ей определённо нравился.              — Вот в Шире, — подал голос Бильбо, который до этого тихо сидел с краю и деликатно ковырял сыр, — у нас на ужин подают отличные пироги. С грибами, с мясом, с почками… И эль мы варим — лучший во всём Западном Крае.              — Вот! — Бофур одобрительно стукнул кулаком по столу, да так, что кувшин с молоком опасно покачнулся. — А самое лучшее времяпровождения всё равно у нас, у гномов. Вот где размах! Вот где песни! Вот где мясо не стыдно назвать мясом!              — Да уж, — раздался мрачный голос напротив.              Лиза вздрогнула и только сейчас заметила, что рядом с ними всё это время сидел ещё один гном. Как она умудрилась его проглядеть, оставалось загадкой. Может, потому что он не произнёс ни слова с самого начала трапезы. Может, потому что сидел, нависая над столом, словно грозовая туча, и смотрел не на еду, не на пейзаж, а прямо на Марию Фёдоровну. Тяжёлым, мрачным, совершенно нечитаемым взглядом.              В руках у него был несчастный салатный лист, который гном медленно, методично разрывал на мелкие полоски. Разрывал и смотрел. На маму. Брови Лизы нахмурились, и, чтобы отвлечь себя от мрачных размышлений, она засунула в рот ложку со вкусными ягодами. «Потом разберёмся», — решила она. Не планирует она всяких подозрительных и мрачных личностей подпускать к маман.              — Интересно было бы посмотреть, — подала голос Мария, возвращаясь к прерванному разговору о гномьих гуляниях.              Последующая беседа прошла мирно и закончилась только тогда, когда Бофур решил развлечь компанию ярким выступлением — он взобрался на скамью и затянул что-то бодрое, гулкое, отчего эльфы за соседними столами начали деликатно морщиться, а гномы — хохотать и подстукивать кружками. Мария, всё ещё посмеиваясь, поднялась из-за стола, поправила платье и взяла дочь под локоть. Они не спеша покинули террасу. Мария изредка оборачивалась — туда, где оставались их новые знакомые.              — Как здорово, Лизка! Такие все разные, красивые и весёлые. А главное — открытые.              — Смотри, мам, не влюбись, — Лиза мотнула головой. Шаг их замедлился, и теперь они спокойно могли насладиться красотой этого места: огни Ривенделла дрожали в воде, где-то далеко пели незнакомые ночные птицы, а ветер доносил запах цветов и влажных камней.              — А если влюблюсь — осудишь? — лукавый взгляд заставил Лизу покраснеть. — Не беспокойся. Для начала надо бы разузнать, что да как. Освоиться. Кто знает, может, мы и домой вернёмся. Не стоит сердца разбивать. Ни себе, ни другому… потенциальному.              — Миледи, постойте.              Обернувшись, они увидели высокого эльфа. Тот самый эльф, что встречался им прежде, — Линдир, пронеслось в голове у Лизы. Он был худощав, тёмноволос, с правильными, почти рисованными чертами лица и сдержанным выражением, какое бывает у людей, привыкших говорить только по делу.              — Лорд Элронд приглашает вас для разговора. Я вас сопровожу.              Пожав плечами, они пошли за эльфом. Путь был, собственно, недолгим. Они миновали несколько арок, поднялись по плавной лестнице и остановились у высоких резных дверей. Линдир распахнул их и жестом пригласил внутрь, а сам остался стоять снаружи — прямой, неподвижный, точно статуя.              Элронд повернулся к ним лицом и пригласил за стол. Он был именно таким, каким Лиза и представляла себе владыку эльфов: высокий, с благородными чертами лица, тёмными волосами, в которых серебрилась седина, и пронзительным взглядом, в котором читался груз долгих лет и многих потерь. Двигался он плавно, говорил негромко, но каждое его слово звучало весомо. Сам он сел во главе стола. Гэндальф, всё это время стоявший в тени, вышел вперёд и устроился справа от него — посох прислонил к подлокотнику, бороду расправил, взгляд у него был задумчивый.              — Мне поведали о вашем внезапном появлении, — начал Элронд. Голос его звучал мягко, с глубокой, почти музыкальной интонацией. — Я подумал, что вы, должно быть, хотите многое со мной обсудить.              Лиза сжала край платья на коленях и перевела взгляд на маму. Та поджала губы. Недавнее, ещё приподнятое настроение сменилось тревожностью — той самой, что осталась где-то под сердцем после пережитого побега из лап смерти.              — Всё было как всегда, если начинать сначала, — Мария заговорила ровно, спокойно, хотя пальцы её чуть заметно теребили ткань. — Мы засыпали у себя дома, а очнулись уже в лесу.              — Я решила, что нам с мамой стоит куда-то пойти, что, возможно, мы сможем найти людей или какое-нибудь поселение, — добавила Лиза.              — Потом был вой. Мы испугались за жизнь и побежали в другую сторону. А потом увидели их отряд, — Мария бросила короткий взгляд на Гэндальфа. — Посчитали это возможностью и побежали к ним. Не представляю, что случилось бы с нами, если бы не они.              Гэндальф чуть наклонил голову и негромко проговорил, обращаясь к Элронду:              — Я не вижу на них отпечатков тёмных сил, лорд Элронд. Возможно, случилась какая-то ошибка. Хотя я, признаться, считаю, что всё это не случайно.              Элронд сложил руки в замок на груди и откинулся на спинку стула. Несколько долгих мгновений он молчал, переводя взгляд с матери на дочь и обратно.              — Я не знаю способов, которые помогут вам вернуться назад, — произнёс он наконец. — Но знаю, что Ривенделл предоставит вам безопасное место. Вы вольны оставаться здесь столько, сколько посчитаете нужным.              — Спасибо, — голос мамы был сухим и тихим, почти чужим. Так она говорила, когда изо всех сил держала себя в руках. — Пожалуй, мы пойдём. Спасибо за уделенное время. И за… безопасное место.              — До свидания, — Лиза встала вслед за матерью.              Элронд проводил их долгим взглядом, но останавливать не стал. Гэндальф, кажется, хотел что-то добавить, но тоже промолчал. Дверь за спиной закрылась мягко, почти беззвучно — и тишина сомкнулась вокруг, плотная, как вода.              До своих покоев они дошли молча. Шаги отдавались от каменных стен, переплетались, но никто не решался заговорить первой. Слишком многое нужно было обдумать. Слишком тяжёлым оказалось то, что им только что сказали — а вернее, то, чего им не сказали.              Лиза смотрела на маму — та шла, выпрямив спину, с плотно сжатыми губами. Всё такая же собранная. Всё такая же сильная. Только пальцы чуть заметно дрожали, и дочь знала: как только за ними закроется дверь, эта сила может дать трещину.              Она взяла маму под руку. Та вздрогнула, обернулась — и вдруг слабо улыбнулась.              — Ничего, Лиз. Ничего. Прорвёмся.