Глава 1. Внешняя ученица

Я умерла в пятницу вечером. Поскользнулась в ванной— банально, глупо, обидно до слёз — и открыла глаза здесь. В чужом теле и в другом мире. И теперь жила жизнью, которая, если верить памяти этого тела, была «не сахар» и до моего появления. Меня звали Лю Ци. Шестнадцать лет, внешняя ученица секты Белого Облака. Духовные корни были на уровне «лучше, чем совсем ничего, но ненамного». Родом из деревни, которую я никогда не видела, но помнила обрывками, которые иногда всплывали— пыльная дорога, вечно голодные братья, мать с усталыми глазами, и день, когда пришёл заклинатель из секты и сказал, что у девочки есть задатки. Задатки. Надо же. Я к тому моменту уже разобралась, что это значит на практике: задатки — это достаточно, чтобы тебя взяли. И недостаточно, чтобы тебя уважали. Но родители были рады избавиться от лишнего рта, они уже посматривали, как бы побыстрее избавиться от ненужной дочери, поэтому предложение заклинателя было воспринято с радостью. Правила в секте оказались простыми и жестокими, как большинство правил, которые придумывают те, кому не нужно по ним жить. Внутренние ученики — это те, кто прошёл отбор, показали способности, получили личного наставника и доступ к нормальным техникам культивации. Они носили белые одеяния с синей каймой, жили в отдельных просторных павильонах и не заботились о многих вещах. Внешние ученики — это мы в серых одеяниях из грубой ткани. Мы носили воду, пропалывали грядки с духовными травами, чистили конюшни, где стояли духовные скакуны внутренних учеников — существа высокомерные и норовистые, очень похожие на своих хозяев. Мы вставали рано утром и ложились после заката. У нас есть час в день на собственную практику — один час, в котором нужно уместить медитацию, работу с духовными корнями и хоть какой-то прогресс в технике. Один час. Я понимала, что система была устроена так, чтобы внешние ученики всегда оставались внешними. Теоретически шанс был. Можно было попасть в поле зрения кого-то из наставников и получить благосклонность. Можно было показать выдающийся результат на внутренних испытаниях, которые проходили раз в год. Можно было делать маленькие успехи и надеяться, что когда-нибудь эти маленькие успехи станут чем-то большим. Большинство так и оставались внешними учениками. Часть из них уходили через два-три года — обратно в деревни, чуть крепче физически, на шаг ближе к культивации. И на этом все. Я не собиралась уходить. Мне некуда было уходить. Я видела, что происходит со смертными снаружи этих гор. Видела однажды, в первый месяц, когда нас гоняли на заготовку дров в нижний лес, как два заклинателя из соседней секты устраивали поединок прямо над деревней у подножия горы. Красиво дрались — молнии, щиты, быстрые движения, от которых захватывало дух. Я бы любовалась, если бы не видела, что происходило внизу. Одна из молний ушла в сторону. Попала в крышу дома. Дом загорелся. Заклинатели этого не заметили. Или заметили — и не остановились. Поединок продолжался ещё некоторое время. Когда они наконец разошлись, жители деревни тушили пожар. В итоге — двое погибших и еще четверо с серьезными ожогами. Я стояла и смотрела на дым, и тогда ясно поняла одно: в этом мире есть две категории людей. И граница между ними — это не деньги, не ум, а духовная сила. И пока у тебя её нет — ты ничем не лучше муравья. Значит, нужна сила. А пока её нет — нужно быть незаметной. Я носила воду. Два огромных деревянных чана, подвешенных на коромысло. Тропинка вела в гору — три ли туда и три ли обратно. Пять ходок до завтрака. Первые три ходки с водой я обычно делала молча и почти во сне. К четвёртой — просыпалась. К пятой — становилась почти человеком. Утреннее небо над горой было красивым — нужно отдать этому миру должное. Розовое, с прожилками золота там, где солнце ещё только появлялось над горизонтом. Где-то высоко, так высоко, что казались не больше птиц, парили внутренние ученики в своих белоснежных одеяниях. Главное, не думать о том, что один из них в любой момент может случайно выронить духовный разряд прямо на мою голову. Наставник Чжоу Дэ был из тех людей, которые видят недостатки с расстояния ста шагов, а достоинства — никогда. Высокий, худой, с лицом человека, который жуёт что-то кислое уже лет сорок и успел к этому привыкнуть. Наставник по базовым техникам внешних учеников — должность, которую он явно считал унижением и которую нёс с видом мученика. Он не любил вообще никого: ни внешних учеников (считал их бесполезным балластом), ни внутренних (находил их самодовольными бездарями), ни коллег-наставников (полагал их завистливыми ничтожествами). Весь мир существовал в его глазах как одно большое разочарование. Но меня он невзлюбил как-то особенно. Первый раз — на утреннем построении, когда я стояла чуть не так. Второй раз — когда я держала коромысло чуть не под тем углом. Третий раз — когда я правильно выполнила упражнение для духовных корней, и он нашёл к чему придраться в самом темпе дыхания. — Лю Ци, — говорил он, и уже в том, как он произносил моё имя, было что-то, от чего хотелось немедленно исчезнуть, — твоя стойка напоминает мне тростник в бурю. Только тростник хотя бы возвращается в исходное положение. Ученики вокруг старались не смотреть в мою сторону. Я выпрямлялась. Держала лицо. Кланялась и благодарила. Внутри у меня в такие моменты происходило нечто бурное и многословное — что-то на трёх языках сразу, с богатым ассортиментом выражений, которые в приличном обществе не употребляют. Если бы я дала волю этому внутреннему монологу вслух — думаю, наставник Чжоу Дэ сильно бы удивился. Но было одно большое «но». Если меня выгонят из секты — куда я пойду? Обратно в деревню, которую не знаю, к семье, которой не нужна, где над головой будут устраивать поединки те, кому нет до меня никакого дела? Нет уж. Я улыбалась. Молчала. Кланялась ещё раз, потому что все любят, когда им кланяются. Наставник Чжоу Дэ смотрел на мою сдержанность с подозрением, словно подозревал, что за ней скрывается какой-то подвох. Может, именно это его и раздражало больше всего. Стоявшая по левую руку Сяо Мэй еле слышно выдохнула. Я понимала её. Когда наставник Чжоу Дэ цеплялся к кому-то другому, в шеренге разливалось то особое облегчение, которое люди испытывают, когда молния бьёт в соседнее дерево. Я не обижалась. Я просто иногда — очень редко, только ночью, только когда все спали — позволяла себе одну маленькую злорадную мечту: что когда-нибудь у меня будет достаточно сил, чтобы посмотреть на наставника Чжоу Дэ сверху вниз. Не метафорически. Буквально — стоя на ступеньку выше. Пока что это была просто мечта. Вообще, отношение местных к наставникам я не понимала от слова совсем. Нет, я понимала уважение. Уважение — это нормально. Наставники знают больше, умеют больше, прожили дольше — уважение логично. Но то, что я видела здесь, было чем-то другим. Был один мальчик, Ань Пэй, тихий, трудолюбивый, из тех, что приходят в секту с горящими глазами и искренней верой. Когда наставник Чжоу Дэ проходил мимо него, Ань Пэй менялся в лице — не от страха, а от чего-то похожего на восторг. Как будто наставник был для него живым воплощением пути, идеалом, недосягаемым и прекрасным. Я смотрела на это с искренним непониманием. Он же просто человек. Злобный, желчный, несправедливый человек с кислым лицом. Но потом я вспоминала мир снаружи. Дым над сгоревшей деревней. Заклинателей, которые не обратили на это никакого внимания. И понимала: здесь, внутри секты, за этими стенами, наставник — это защита. Это крыша над головой. Это шанс. Для мальчика из бедной семьи, который иначе никогда бы не поднялся выше крестьянина, наставник — это буквально весь мир. Я думала об этом. Старалась понять. Не осуждать. Но полностью принять не могла. Может, потому что выросла в другом мире с другой системой воспитания. Не знаю. Зато я знала хорошо, что, если наставник Чжоу Дэ когда-нибудь посмотрит на меня и скажет что-нибудь доброе, я не стану боготворить его. Я просто скажу себе, что он выспался, и пойду дальше. Задания выдавал старший внутренний ученик Ван Чао. И сегодняшний день не был исключением. — Лю Ци, — сказал он, разворачивая свиток с таким видом, словно делал мне великое одолжение. — Спустишься в Западное ущелье. Там нужно собрать росяной мох с северных камней — только с северных, не перепутай. До заката. Западное ущелье находилось в трёх часах пути. Там водились духовные звери среднего уровня. Тропа туда была крутой — в прошлом месяце один из внешних учеников сорвался и сломал обе ноги. Собирать мох с «только северных» камней означало карабкаться по влажным отвесным скалам над пропастью. И всё это до заката — то есть у меня не было бы времени даже нормально поесть. Стоявшие за плечом Ван Чао двое его приятелей переглянулись с довольными улыбками. — Поняла, — сказала я. — Хорошо. — Ван Чао свернул свиток. — Если не успеешь, наставник Чжоу Дэ узнает о твоей нерадивости. Я поклонилась и ушла. За спиной послышался тихий смех. Тропа в Западное ущелье была узкой, каменистой, пахнущей сырой землёй и прелой листвой. Осень в горах уже вступала в свои права — по краям тропы желтела трава, и там, где склон поворачивал на север, лежала тонкая плёнка утреннего льда, которая к полудню превратится в грязь. Я шла и думала о разном: о том, что нужно бы подправить подошвы своих сапог, о том, что Сяо Мэй выглядит бледнее обычного и надо бы отдать ей одну из булочек, о том, что наставника Чжоу Дэ, возможно, в детстве тоже кто-нибудь обижал, и именно поэтому… Нет. Не буду его оправдывать. Первые два ли прошли спокойно. А потом я услышала голоса. Они шли снизу, из узкого ущелья. Говорило несколько человек, молодые. И, судя по интонации, развлекались за чей-то счет. Раздался глухой удар. Потом тишина и снова удар. Я остановилась. Потом сделала три шага вперед, выдохнула и свернула с тропы. Их было трое. Внутренние ученики, легко узнаваемые по белым одеяниями и по тому виду, который бывает у людей, которые привыкли, что им все позволено. Тот, кто лежал на земле, был мне незнаком. Новый — сразу видно. Одеяние ученика чистое ещё, без той потёртости, которая появляется через несколько месяцев на всём, что носишь каждый день. Лицо молодое, лет пятнадцати-шестнадцати, сейчас окровавленное — рассечена бровь, разбита губа и опухло лицо. Он сидел, опираясь на одну руку, и смотрел на троих с таким выражением, которое не вписывалось в эту ситуацию — не со страхом, не с мольбой, а с тихим презрением. Один из троих — тот, что стоял ближе, присел рядом с ним на корточки. — Ты не понял ещё? — спросил он почти дружелюбно. — Это секта Белых Облаков. Здесь свои правила. Новых не любят. Особенно таких, которые думают, что пришли сюда и думают, что нам равны. Он снова ударил — быстро и жестко. Мальчишка завалился на бок и тихо застонал. Снизу, из глубины ущелья, пришёл звук. Низкий, утробный, такой, что земля под ногами задрожала. Трое переглянулись. — Идём, — сказал другой ученик, он понял, что пора уходить, и уходить нужно быстро. — А ты, если выживешь, — он посмотрел на мальчишку, — посмотрим, найдётся ли тебе место в секте. И все трое поднялись в воздух. Я наблюдала из-за камня, как они исчезают за облаками, и думала: вот так это работает. Им даже в голову не пришло, что у мальчишки нет возможности улететь. Снова раздалось рычание, на этот раз ближе. Я вышла из-за камня. Мальчишка уже поднимался, когда я подошла. Он медленно встал на ноги и развернулся лицом к ущелью. Руки опустились вдоль тела, потом приняли стойку — неплохую, кстати, для первого ранга. Он явно учился до секты, где-то. — Тебе помочь? — спросила я. Он покосился на меня. — Уходи. — Там внизу… — Слышу, — он перебил меня. — Уходи. Я приблизилась на шаг. — Я говорю уходи. Тогда я отступила ближе к ущелью, поставила на землю корзину и открыла ее. Из тени ущелья вышел тигр. Огромный, белый, с синеватыми полосами. Желтые глаза смотрели с тем выражением, которое поначалу воспринималось как угроза, потом как равнодушие, а потом как возраст. Он смотрел на нас с высоты существа, которое много видело и решило, что реагировать на все подряд выше его достоинства. Мальчишка напрягся. Энергия в нём — я её почувствовала кожей — начала собираться. Тигр рыкнул — и в этот момент я сделала три шага вперёд. — Стой, — тихо сказала я мальчишке. — Ты… — Пожалуйста, стой. Тигр посмотрел на меня. Я посмотрела на тигра. — Знаю, знаю, — сказала я вполголоса, разворачивая промасленную бумагу. — Опаздываю. У меня сегодня задание, пришлось лезть на другой склон, я не виновата. Достала булочку из корзины и положила рядом. Тигр медленно — очень медленно, с достоинством существа, которое никуда не торопится — опустил огромную голову, потянул носом и аккуратно взял булочку. За моей спиной стояла такая тишина, что, казалось, остановилось время. — Ещё? — предложила я. Тигр не возразил. Я дала вторую булочку, почесала его между ушами — он однажды сам потянулся, а потом это стало нашим ритуалом — и обернулась. Мальчишка смотрел на меня. — Он не злой, — сказала я. — Просто голодный бывает. Мы с ним знакомы. Мальчишка произнёс только одно слово, словно сомневался, что правильно услышал: — Знакомы. — Да, — я сложила бумагу. — Это получилось случайно. Несколько месяцев назад меня тоже вот так… ну, примерно как тебя. Задание было из тех, которые дают специально — знаешь, когда дают не потому, что нужно, а потому что хочется, чтобы ты не вернулся или вернулся с пустыми руками. Я возвращалась уже в темноте, одна, порядком потрёпанная. — Я помолчала. — Он вышел из кустов. Прямо передо мной. Я решила, что всё, конец, вот моя жизнь и такая короткая оказалась. Но тут выяснилось, что у меня в корзине были булочки. Я их уронила от испуга. Он понюхал и съел, — я пожала плечами. — Я дала ещё одну. Он ушёл. Потом я снова пошла туда по заданию, и он снова появился, и снова были булочки. Он предпочитает с красной фасолью. Теперь я всегда беру их с собой. Мальчишка молчал. Тигр сел рядом со мной — именно рядом, не напротив, не поодаль — с видом монумента, который просто здесь находится и наблюдает за происходящим без особого интереса. — Раз тебе помощь не нужна, — сказала я, поднимая корзину, — мне нужно идти. Мох сам себя не соберёт, а до заката… Мальчишка смотрел на меня с тем же выражением, что и раньше — только теперь к презрению добавилось что-то другое. Что-то, с чем он, кажется, не знал, что делать. Я молча полезла в корзину и достала чистый платок. — Вытрись, — протянула ему. Он взял и, помедлив, вытер лицо. — И вот ещё, — я достала маленький холщовый мешочек. — Здесь трава от ушибов и одна мазь — её на ночь, под повязку. Пахнет ужасно, но к утру спадёт. Он посмотрел на мешочек. Посмотрел на меня. В его взгляде было что-то похожее на лёгкое замешательство — как у человека, который всё время ожидает подвоха и не понимает, в чём подвох. — Зачем? — Что — зачем? — Зачем ты это делаешь? Ты не знаешь меня. Тебе это ничего не даст. — Мне не нужно, — я пожала плечами. — Это глупо. — Возможно, — я не обиделась. Если бы я обижалась на каждого, кто называл доброту глупостью, у меня не хватило бы сил ни на что другое. — Но ты весь в крови, и у меня есть мазь, и она не нужна мне прямо сейчас. Я подхватила корзину удобнее и повесила мешок с инструментами на плечо. — Последнее, — сказала я, уже уходя. — Не возвращайся по этой тропе. Примерно через час отсюда, там, где тропа поворачивает у трёх камней — туда по солнцу выползают горные змеи. Они не духовные, но укус паршивый, и ты сейчас в крови — почуют быстро. Лучше вернись через западный склон, там дольше, но безопаснее. И пошла дальше, туда, где ущелье открывалось в сторону северных камней и где меня ждали три часа работы над скользкими уступами с видом на пропасть. Тигр, я краем глаза заметила, никуда не ушёл. Просто сел и смотрел вслед обоим — сначала мне, потом мальчишке — с выражением существа, у которого есть собственное мнение обо всём происходящем, но которое предпочитает его не высказывать. Мудрое существо. Когда я вернулась в секту — потрепанная, с ободранными ладонями, с пятном грязи на щеке и мешком мха, собранного с правильной стороны камней, — старший ученик Ван Чао посмотрел на меня с лёгким разочарованием. Он явно ожидал, что я не вернусь. Или вернусь с пустыми руками. Или без мха, но зато в слезах. Я выложила мешок перед ним. Поклонилась и ушла. В коридоре на секунду прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. Плечи горели. Ноги гудели. Пальцы почти не чувствовались. Ничего. Завтра я снова сделаю булочки. И пойду в горы. И там меня будет ждать огромный тигр с синеватыми полосами и взглядом древнего, немного снисходительного существа, которому, в общем-то, на весь этот мир с его заклинателями и духовными иерархиями — совершенно всё равно. А булочки он любит.