Глава 4

Дни текли, размеренные и предсказуемые, как круговорот воды в этом доме: сон, еда, короткие попытки сидеть, потом – стоять, держась за спинку стула или край сундука. Он молчал почти всегда, отвечая односложно или кивком. Она не приставала с расспросами. Они стали есть вместе. Она ставила на стол две миски, две кружки, две ложки и садилась напротив. Ели молча. Он – методично, почти воинственно, выскребая каждую крошку, будто это мог быть его последний приём пищи. Она – спокойно, иногда поглядывая в окно. И он заметил, что миски стали глубже. Порции – весомее. Каша стала гуще, в супе плавало больше кусочков овощей, иногда даже попадались обрезки мяса. Его тело, измученный механизм, сначала сопротивлялось – после сытной еды его неуклонно клонило в сон. Но потом стало принимать пищу как данность, переставая бунтовать. Однажды, после обеда – это была плотная похлёбка с ячменём и кроликом – он лёг на свой топчан, привычно закинув руку за голову. И так, рассеянно, провёл ладонью по животу, под рёбра, ожидая нащупать жёсткий, дугообразный выступ позвоночника и пустую, впалую кожу над ним. Но его пальцы встретили не впадину. Они наткнулись на... мягкость. На упругое, тёплое сопротивление плоти. Не жир, нет, до этого было ещё далеко. Но уже и не дыра. Не пустота. Он замер. Затем медленно, со странным ощущением лёгкой паники, провёл ладонью ещё раз. Да. Это было неоспоримо. Кожа не натягивалась барабаном над костяным каркасом. Под ней что-то было. Мышцы, что ли? Или просто сам желудок, не сжатый в голодный комок, а спокойно переваривающий обед. Он нажал чуть сильнее. Его рёбра по-прежнему легко прощупывались, очерчивая грудную клетку, но теперь они не резали пальцы, не выступали из тела с неприличной, смертельной откровенностью. Они были просто... рёбрами. Костями, прикрытыми тем, что должно было их прикрывать. Он лежал и смотрел в потолок, а его рука не отрывалась от этого нового, непривычного рельефа его тела. “Я... не голоден.” Мысль была простой, почти идиотской. Но за ней потянулся шлейф других. “Я не голоден уже... сколько? Несколько дней? Неделю?” Он пытался вспомнить ту постоянную, фоновую боль в желудке, то чувство лёгкости, граничащее с головокружением, тот холод внутри, который не могла прогнать никакая шкура. Этого не было. Вместо этого было тяжёлое, сытое тепло после еды. Ощущение наполненности. Это было пугающе. Его голод был его спутником, его топливом, его постоянным напоминанием – о людях, о войне, о причине его борьбы. А что такое сытость? Сытость заставляла терять бдительность. Сытость притупляла гнев. Сытость была... миротворцем. Он услышал, как девушка моет посуду. Звяканье миски, которую он только что опустошил. Миски, которая была полной и которая сделала его полным. Он убрал руку с живота, сжал её в кулак и положил на грудь. Он всё ещё был худ как щепка. Но он больше не был ходячим скелетом. Он был... больным на поправке. Раненым, которого кормят. И этот простой факт менял всё. Впервые он подумал не о том, как бы выжить и сбежать, а о том, что будет после. После того как эта впадина исчезнет полностью. Кем он будет тогда?