Глава 3

Дни слились в череду пробуждений, приёмов пищи и тяжёлого, восстанавливающего сна. Его мир сузился до четырёх стен, запаха трав и звуков, доносившихся от печи. Трёхразовое питание. Абсурдная, невозможная роскошь. Суп, каша, тушёные овощи, иногда – крошечный кусочек сыра или вяленого мяса. Его тело, привыкшее выживать на кореньях и жалкой добыче, начало потихоньку отзываться. Острая, костяная худоба всё ещё была ужасающей, но кожа чуть отступила от скул, а в глазах появилась не просто ясность, а способность фокусироваться дольше, чем на пару минут. Однажды он проснулся от привычного уже запаха еды, но не сразу потянулся за миской. Что-то было не так. В хижине было тихо, не слышно было привычного постукивания ложки о котёл или шуршания веника. Он повернул голову. И замер. Она сидела на табурете у окна, ловя последний дневной свет. В руках у неё был его акетон. Тот самый, пропитанный потом, кровью, пропахший дымом костров и вековой пылью лесных троп. Но теперь он был... чистый. Тёмная ткань отдавала лесной зеленью, на ней не было ни кровавых подтёков, ни грязных разводов от мха. И она зашивала аккуратными, ровными стежками длинный рваный разрез на плече – память о недавней стычке. Его взгляд метнулся по комнате. На сундуке у стены аккуратно, по-военному, была разложена его кольчуга. Звенья её блестели тусклым серебром, с них была счищена вся грязь и ржавчина, они не были перекручены или порваны. Рядом лежали его клинки. Кинжал и длинный меч. Рукояти были протёрты, лезвия отточены до бритвенной остроты – он видел это даже с расстояния по отражённому свету. И последнее, что окончательно доконало его: его лук. Его верный зефар, с которым он не расставался десятилетия. Он стоял в углу, древко тщательно вычищено, но... тетива была снята и аккуратно свёрнута колечком рядом. Она понимала. Понимала, что лук нельзя держать под напряжением, что это губит его. Он лежал и не мог отвести глаз. Его броня. Его оружие. Всё, что у него было. Всё, что определяло его – Иорвета, командира Скоя'таэлей. Всё, что делало его опасным. Всё, что делало его… собой. И это всё было здесь. Вычищено, отремонтировано, наточено. Выставлено на обозрение, как музейные экспонаты, но... нет. Не так. Они не были сложены в кучу как трофеи. Они были подготовлены. Готовы к бою. Готовы к тому, чтобы он снова взял их в руки. Он посмотрел на девушку. Она вставила последний стежок, откусила нитку зубами, провела ладонью по месту починки, проверяя прочность. Потом подняла взгляд и встретила его глаза. Она не вздрогнула, не оправдывалась. — Почти готово, — сказала она просто, как будто говорила о починке простой одежды. — Ткань крепкая, живучая. Ещё послужит. Он не нашёл слов. Что он мог сказать? «Спасибо»? Это слово застряло комом в горле, чуждое и бесполезное. «Зачем ты это сделала?» – но её ответ он уже знал. Потому что так надо. Потому что вещи должны быть в порядке. Он молча смотрел, как она аккуратно складывает акетон и кладёт его поверх кольчуги. Этот простой, бытовой жест значил для него больше, чем любая речь о мире между их расами. Она не пыталась разоружить его. Не спрятала его вещи. Она привела их в порядок. Потому что они были его вещами. Частью его. И впервые за все эти дни он подумал, что, возможно, он здесь не пленник. Не объект для допроса или выкупа. Возможно... он просто гость. Странная, пугающая мысль, от которой стало не по себе. Он отвёл взгляд и уставился в потолок, слыша, как она подходит к печи, чтобы налить ему суп. Внутри него бушевала тихая буря. Он был безоружен, слаб, прикован к кровати. Но его меч был наточен, его доспех – зашит. И это странным образом делало его уязвимость не позорной, а... временной. Исправимой. И это было страшнее любой открытой угрозы.