I

      Рурет не нужен был какой-то значительный предлог, чтобы прийти на пик Лотоса к Шену. И не то чтобы она оправдывалась перед кем-то вслух, но где-то внутри ей надо было сделать это перед собой. В этот раз она просто решила проверить, не оставил ли младший свиток с записями новых печатей в беседке на восточном склоне пика. Он всегда любил там отдыхать, об этом знали все, стараясь не беспокоить старейшину, но когда были срочные дела, его всё же вырывали из мыслей, тогда приходилось уютный уголок бросать и бежать выполнять работу… Как и сейчас…       «Как же ты хорошо научилась себя обманывать, Рурет», — пробежало у девушки в мыслях, от чего ей оставалось только глубоко вздохнуть, тихо идя по тропинке к деревянной конструкции, но остановилась через пару шагов, кладя руку на шершавую кору дерева, словно ища в ней поддержки. «Давно же я уже со всем определилась, тебя же никто не осудит за взгляд…» — эти слова обожгли изнутри, оставив привкус, как после горькой лапши, которую девушка не выносила. Ей всегда казалось, что острая еда добавляет больше приятного вкуса… Вот и острые ощущения в жизни ищет.       После чего быстро помотала головой, пытаясь выбросить из неё весь мусор, взрослая же женщина, а ведет себя, как маленький птенчик, который только учится летать. Из-за этого дерева можно было спокойно видеть Шена, даже если ему заблагорассудится повернуться к тропинке спиной, ничего не скрывало обзор на него.       Когда она выглянула из укрытия, губы сами расплылись в мягкой улыбке, старейшина пика Лотоса сидел к ней лицом и занимался медитацией, поэтому не мог увидеть её глупое и разнеженное выражение лица. Как подсказывало знание его расписания, а также мелкие капельки на волосах, сидел он здесь с самого утра, когда ещё не опустился туман. Его глаза были закрыты, и даже казалось, что ресницы не дрожали, выдавая лишь полный покой своего человека, а руки, лежащие на коленях пальцами вверх, показывали спокойствие, словно украденное у Рурет от этой картины.       Шен словно перестал быть человеком, ведь такое великолепие могла передавать в бренный мир лишь нефритовая статуя с золотыми вставками, созданная искусным древним мастером. Но этот образ передавал её младший сводный брат, своей идеальной прической, которую заплетал каждый день, выражением лица, с которого можно было писать картины, и если бы в нём было хоть что-то красное, то это определенно стоило рисовать лишь кровью художника, потому что ни одна созданная человеком краска не могла передать это живое изящество.       Солнце поднялось выше, и первые лучи скользнули сквозь листву глициний, упав на его волосы. Капли тумана, которые Рурет заметила ещё издали, теперь засверкали, словно кто-то рассыпал по чёрным прядям осколки разбитой луны, от чего девушка замерла. Дыхание перехватило так, будто её окатили ледяной водой и в то же время обожгло изнутри. Он сидел неподвижно, даже не моргнул, а она уже не могла отвести взгляд, да и не хотела.       Она смотрела и не могла надышаться, а внутри всё тянуло сесть рядом, прижаться плечом к его плечу, почувствовать тепло, которое он, кажется, излучал даже сквозь ткань ханьфу. Рурет представила, как он открывает глаза — медленно, словно нехотя возвращаясь из своих внутренних миров, — и тепло смотрит на неё, с той самой искрой, которую она ловила в его взгляде раз в полгода и потом прокручивала в голове ночами, не в силах уснуть. Чтобы его пальцы сами потянулись к её руке, чтобы он убрал прядь волос с её лица…       Рурет закусила губу и отвернулась к дереву, прижимаясь лбом к прохладной коре.       — Мечтательница, — прошептала она с горечью.       «Ну вот опять», — мысленно простонала девушка, отрывая щёку от прохладной коры. «Снова смотрела и не могла оторваться», — она прикрыла глаза на мгновение, но в темноте под веками он стоял словно единственный источник света в этом мире. «Ты чего, с ума сошла?» — спросила себя почти с ненавистью. «Прячешься за деревом, как дура из дешёвых любовных историй, которых в детстве начиталась».       Но приоткрыв левый глаз, скорее прищурив его, опять выглянула, чувствуя, как тепло приливает к щекам и те краснеют. «Обидно же, что такую красоту никто не замечает, разве может такое совершенство пропадать, не порадовав чей-то взгляд? Да хотя бы мой. Я же ничего такого не делаю и не в интимной обстановке за ним подглядываю. Ему же от этого стыдно не будет, так почему мне надо стыдиться? Я же просто… любуюсь, да, точно. Если Шен попросит уйти, я сразу удалюсь, но меня он только иногда просил не мешать под рукой, так и сейчас не подхожу».       Перед глазами девушки пролетела яркая голубая бабочка, уводя взгляд сначала на изящные цветы, а позже возвращая его к Шену, на которого она села, словно часть конструкции от его шпильки, которая от количества прекрасного захотела отдохнуть, но поняв, как без этого грустно, возвратилась обратно.       — Слишком притягателен для всех, — прошептала Рурет, отряхивая своё ханьфу от невидимой пыли. — Долго тоже смотреть нельзя, голова закружится, — вслух нашла быстро оправдание для того, чтобы уйти от этого места, но ноги отказывались слушаться. Столько лет, как магнит для неё, с каждым годом всё сильнее и сильнее притягивая ей, при этом оставаясь на недосягаемом расстоянии. Приняла свои чувства к нему ещё в двадцать, но тогда даже не задумывалась о том, что они будут длиться годами, а её будет устраивать роль сестры. Лишь бы только Шен не обманывал её, как она себя ежедневно, остальное можно пережить.       Ещё раз вздохнув, девушка решительно развернулась на пятках, отгоняя всё это видение, которое намертво отпечаталось в памяти. Если она сейчас не уйдет, то он же в любое мгновение может закончить медитацию или кто-то прибежит к нему для важного дела, так что не получится оправдаться: «Я тут свитки пришла проверить, но ты был в медитации, так что не хотела тебе мешать, так что просто не знала сколько времени стояла и ждала, пока ты очнешься». Да и сам Шен не оценит, что работу прекратили только из-за того, что ему не хотели мешать.       Она сделала шаг, потом второй, а затем с удивлением поняла, что не хочется оглядываться. Внутри от пары шагов разлилось что-то тёплое, как тот самый чай, который он пил по утрам, и этот сказало ей: «хватит на сегодня, возьми эту тихую радость с собой».       Рурет шла по тропинке вверх, и каждый шаг отдавался в груди лёгким эхом, словно медитировала вместе с ним, просто на расстоянии, и теперь он поделился с ней той самой безмятежностью, которую она так отчаянно воровала взглядом.