VII

      В Ордене РР закаты всегда бывали необычайной красоты, что к такому прекрасному виду, казалось, невозможно было привыкнуть, чтобы тот притёрся и не вызывал такого восхищения. Они вызывали какую-то такую необычайную волну спокойствия, что когда за ними наблюдаешь, то тебе кажется, что твой день прожит не зря.       Рурет всегда нравилось за ними наблюдать, если подворачивалась свободная минутка, как сегодня. Небо сегодня расстилалось необычно богатым шелком с дорогими вкраплениями серебряных звезд, очень романтичная обстановка. В этот вечер было желание посидеть не на скамейке, а где-то в более укромном и уютном уголке, так что девушка на возвышенности древо глицинии, сев под ним.       Аромат при цветении был прекрасным, а из-за отсутствия ветра лепестки не падали ей на голову, что её обычно раздражало. Хоть и говорилось во многих романах, что такой дождь самый благоприятный для влюбленных, девушка такого мнения не разделяла, хоть цветы эти очень любила. Стоит ли говорить, что это отличает её от многих? Не больше, чем чувства к Шену, там более… Экстравагантно что-ли?       Она откинулась спиной на ствол, чувствуя через ткань ханьфу шершавую кору, чуть влажную после вчерашнего дождя, но уже прогретую солнцем. Где-то далеко, за пиками, небо догорало, и ей казалось, что если протянуть руку, то можно запачкать пальцы в этой золотой краске, как в чернилах. А потом поднести к лицу и вдохнуть, интересно же пахнет ли закат чем-нибудь?       Рурет прикрыла глаза и выдохнула так, чтобы выпустить из груди всё, что накопилось за день. И ведь очти получилось.       Шен подошёл тихо и просто встал рядом, заслонив часть неба, и молчал так долго, что девушка уже открыла глаза, чтобы проверить не показалось ли ей его присутствие.       — Ты сегодня камни таскала? — спросил без приветствия, глядя куда-то вдаль.       — Что? — она повернула голову, прищурившись. — С чего ты взял?       — С того, — он опустил взгляд на неё, и в голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Что так вздыхают либо после шести часов медитации, либо когда перетаскали полгоры, а ты сегодня не медитировала.       Девушка приподнимая бровь, и пальцем гладит кору дерева, словно та может подсказать правильный ответ.       — Бывает, — пожимает плечами Рурет, отводя взгляд в сторону, потому что если сейчас посмотрит на него, то точно что-то выдаст. — Иногда внутри просто становится тесно, что воздух сам просится наружу.       Не дожидаясь ответа, всё же поворачивает голову и смотрит, как Шен садится рядом так близко, что ткань его ханьфу касается её рукава. Сердце пропускает удар, а потом стучит где-то в горле, но она заставляет себя дышать ровно. Он тоже медленно выдыхает с какой-то чужой усталостью.       — А ты, — голос девушки становится тише. — Когда ты умудрился камни потаскать? Я сегодня тебя весь день на пике Лотоса видела.       Шен не торопился с ответом, а смотрел куда-то на горизонт где золото заката уже медленно выцветало, превращаясь в пепел, что остаётся от костра, который слишком долго никто не тревожил. Молчание затянулось так сильно, что Рурет уже приоткрыла губы, собираясь повторить вопрос, но он опередил.       — Помнишь, — спросил мужчина каким-то не своим голосом. — Ты меня когда-то спрашивала: жалею ли я, что мы не чужие?       — Этот вопрос пятнадцать лет назад, Шен, — сказала девушка, как-то нервно усмехнувшись, явно не ожидая, что брат вспомнит о том далёком разговоре. — Ты серьёзно?       — Я соврал, — голос старейшины прозвучал почти безжизненно, но Рурет почувствовала, как внутри у неё всё обрывается. Он переводит взгляд с горизонта на неё, и в этих глазах что-то такое, от чего по коже бегут крупные мурашки, собираясь в ледяные дорожки вдоль позвоночника. — Соврал тебе тогда.       — Что? — выдыхает она, и воздух застревает где-то в горле, не желая выходить обратно.       — Я очень сильно жалею о том, что ты мне являешься сводной старшей сестрой, — каждое слово падает тяжело, как камни, которые она, по его словам, сегодня таскала. Он не отводит взгляд, и Рурет смотрит в его темные глаза и не может понять, снится ли ей это или мир вокруг действительно перестал существовать, после чего резко подскакивает, внутри же всё вскипает обидой, такой горячей, что в висках стучит. Она даже не думает, что говорит, слова сами срываются с языка колючими осколками.       — Ну раз я тебя так достала своим присутствием, что ты пятнадцать лет врал, чтобы меня не обидеть, то я, наверное, пойду, чтобы ты не мучился…       Но не успевает договорить, так как Шен резко хватает её за запястье, дёргает на себя, от чего старшая теряет равновесие, падая к нему, так близко, что видит каждую трещинку на его губах.       — Дура, — выдыхает он, и в голосе что-то такое надломленное и злое. Свободной рукой проводит по своему лицу, словно стирая невидимую паутину, бормочет, не глядя на неё. — Я и так не знал, как это сказать, столько собирался, а ты ещё и прыгаешь тут, как угорелая, и слушать ничего не хочешь.       — Что? — выдыхает Рурет, и в этом одном слоге помещается столько удивления, что голос срывается на шёпот.       — Сама бы попробовала признаться тебе, — Шен не отпускает её запястье, пальцы всё ещё сжимают кость сквозь ткань, и она чувствует, как они дрожат. — Я столько лет молчал, а ты…       — А что я-то сразу? — перебивает она, и внутри всё кипит, потому что он говорит и говорит, а до неё доходит только каждое третье слово.       — Я люблю тебя, дура, — говорит мужчина так, будто выплёвывает то, что жгло изнутри.       — Я тебя тоже, — отвечает быстрее, чем успевает подумать.       — Не как сестру, — уточняет он, и голос становится тише.       Рурет смотрит на него, и в глазах у неё всё плывёт, а внутри такая тишина, что слышно, как сердце стучит где-то в ушах.       — И я, — говорит девушка, чувствуя, как на лице выплывает глупая улыбка.       Шен пару раз моргнул глазами, а затем медленно тянет её на себя, так осторожно, словно она из того самого стекла, что боится разбить даже дыханием. Даёт время отстраниться, отдёрнуть руку, сказать, что всё это было ошибкой, но Рурет только смотрит в его глаза расширенными зрачками, и сердце колотится где-то в горле, мешая дышать.       А потом целует.       Невесомо сначала, будто пробуя на вкус, можно ли вообще. Губы тёплые, чуть сухие, и пахнут от него белым чаем с цветами глицинии, тем самым, который она заваривает ему каждое утро, не зная, что он наблюдает. Ресницы её щекочут, и на секунду мир вокруг перестаёт существовать, остается только он.       Его ладонь скользит с запястья на её спину, притягивая ближе, и Рурет чувствует, как пальцы дрожат у неё между лопаток, Шен тоже боится. Она замирает на мгновение, растворяясь в тепле его губ, затем отвечает сама, неумело так, цепляясь пальцами за его рукав. Внутри всё переворачивается, а по спине бегут мурашки, но уже обжигающие, как тот чай, который он пил по утрам, не зная, что она смотрит.       Где-то с ветки срывается лепесток глицинии, падает ей на плечо, но она даже не замечает, потому что Шен углубляет поцелуй, и это уже «я люблю тебя», правда сказанное без слов, только губами и тем, как его пальцы сжимают ткань её ханьфу, будто боясь, что она исчезнет.       Когда он отстраняется, девушка выдыхает так, будто всё это время не дышала. Губы горят, в голове пустота и звон, по телу бежит ещё одна волна мурашек, а сердце стучит где-то в ушах. Она смотрит на него, всё ещё не веря, что это произошло, и видит: его зрачки расширены, а на щеках румянец.       — Дурак, — шепчет еле слышно, но губы сами расплываются в улыбке.