VI

      Дождь на территории Ордена РР начался неожиданно резко, хоть и был весенний сезон ливня, но было ощущение, что в этот раз слишком резко накатил ветер. Он рванул и ветки глицинии ударились о крышу мокрыми гроздьями, что падающие капли с лепестков создавали ощущение плача дерева от боли. Потемнело за какие-то пару незначительных мгновений, а когда небо выдохнуло, то на землю упал шквал тяжёлых капель, которые, казалось со стороны, могли легко на гладкой коже оставить кровавые гематомы.       Такой мир за пределами беседки, в которой ещё час назад встретились Шен и Рурет, просто игнорировать было невозможно. Казалось, вот высунешь руку, и непогода сразу же покарает тебя за все грехи. И хоть у каждого было золотое ядро и иммунитет, но было ощущение, что по таком шквале снарядов Шиан к ним точно не пойдет, скорее сам дожидаются, когда они прибегут. В этом была определенная прелесть…       Девушка сидела на полу беседки, так что капли падали на подол юбки ей ханьфу, пока она обнимала свои колени руками, кладя на них подбородок и смотрела вдаль, где пики напротив превращались в серые пятна, словно художник захотел стереть картину, которая его не устраивала.       — Рурет, — из раздумий её вывел голос Шена. — Так и будешь сидеть на холодном полу? Или стараешься для сочинений найти красоту в обыденно для дальнейшего описания?       Старшая перевела на парня взгляд, просто положив голову на руки, смотря влево, где он и сидел. Так не хотелось объяснять, что ей просто хорошо в такой обстановке находиться. Хоть все и говорят, что она жизнерадостный солнца лучик, но иногда так хотелось просто вот так в спокойствии побыть, вдыхая аромат дождя, травы после него и мокрой древесины во время, так что приходилось замирать. После ливня в любом случае наступит солнце, а также появится прекрасная радуга, но сейчас этот стук капель успокаивал.       — Если бы я в пятнадцать думала также, когда старейшина задавал писать стихи, то можно было сдать литературу на идеально, а на отлично, — спокойным голосом проговорила она, немного прикрывал глаза и глядя из-под них на Шена.       В этот момент младший казался каким-то особо прекрасным, что будь тут императорский художник, то обязательно бы хотел запечатлеть его на самом большом холсте для продажи за гигантскую сумму. Но зрелище, где у старейшины пика Лотоса в немного намоченных волосах от близости нахождения к окну застряли лепестки глицинии, принадлежало только ей и делиться им совершенно не хотелось даже с великими ценителями искусства.       Шен вздохнул так, будто воздух в беседке стал слишком тяжёлым, и надо было его выпустить, чтобы продолжить дышать. Поднялся со скамьи, стряхнул с колена невидимую пыль, а затем просто сел рядом на пол, как она, но спиной к столбу, вытянув ноги вперёд и скрестив их в щиколотках. Так, чтобы видеть дождь, а не её. Или чтобы она не видела его лицо.       — Не понимаю я этой твоей тяги, сидеть на холодном и смотреть в никуда, — сказал он тихо, почти без интонации, но в голосе не было злости, скорее усталость. Или то, что за неё можно было принять, если не знать, что он просто не умеет называть вещи правильно. — Но если тебе от этого легче, то сиди. Я молчать умею.       Он не смотрел на неё. Пальцы положил на колени ладонями вверх — расслабленно, как на медитации, а плечо оказалось слишком близко. Или она сама подвинулась.       Она долго смотрела на его профиль и эти дурацкие лепестки, которые застряли в волосах, которых он, кажется, даже не замечал или умело делал вид. Рурет выдохнула почти беззвучно, а потом медленно потянулась, давая ему время отстраниться, если он вдруг захочет, что Шен не сделал.       Пальцы дрогнули, когда девушка коснулась его виска, так легко, что скорее чувствовала тепло его кожи, чем сам лепесток. Осторожно подцепила ногтем один, потом второй, стараясь не задеть волосы. Дурацкая нежность, от которой внутри всё переворачивалось, но голос, когда она заговорила, прозвучал почти безразлично.       — Ты как дерево, честное слово. Всё липнет, даже глициния от тебя без ума, — она сдула лепесток с пальца, и тот упал на мокрый пол, прилипнув к доске. — Хоть бы стряхнул сам, что ли.       Шен не шелохнулся, пока девичьи пальцы перебирали его волосы, только выдохнул один раз, так, что прядь у виска дрогнула. А когда она сдула третий лепесток, вдруг повернул голову и посмотрел прямо на неё.       — Твоими стараниями, — сказал он тихо, и в голосе было только то, что между ними висело всегда, но никто не называл. — Голову всё равно мыть придётся.       Потом мужская рука поднялась медленно, словно Шен сам не знал, хочет ли этого делать. Пальцы скользнули по её виску, зацепили выбившуюся прядь, заправили за ухо — и задержались там на секунду, как будто проверяли, не вылезет ли обратно.       — Если тебе не лень, — продолжил он тем же ровным голосом, опуская руку. — Можешь снять с меня остальные. Всё равно уже начала.       У Рурет аж глаза блеснули от этого предложения. Не то чтобы она ждала разрешения, нет, просто раньше он не позволял, а теперь вдруг дал добро, и это было как тот самый первый глоток чая после долгой медитации. Девушка пододвинулась ближе, почти касаясь коленом его бедра, и запустила пальцы в его волосы уже без всякой осторожности.       — А вот это ты зря сказал, — пробурчала она, распутывая узел на затылке и вытаскивая оттуда целый пучок лепестков. — Потому что я теперь не остановлюсь.       Шпильки полетели на пол одна за другой, причёска поплыла под её руками, а она всё ворчала, скрывая улыбку.       — Шиан иногда даёт мне свои патлы заплести, когда совсем лень самому, зато косы какие получаются, загляденье просто. А ты вечно: «не надо», «сам», «отстань». Наконец-то я до тебя добралась, — последнюю фразу уж очень довольным голосом произнесла.       — Если тебе не лень, заплети, — буднично сказал Шен, пожав плечами. — Всё равно волосы уже растрепались.       Рурет замерла на секунду, а потом выдала такое возмущённое «э», что он даже бровь приподнял. Она отстранилась и начала оглядывать пол вокруг себя, словно надеялась, что гребешок выпадет из воздуха.       — Чем прикажешь? Ногтями? — в голосе сквозила обида, но больше показная, потому что губы предательски дёргались. — Тут даже шпилек больше нет, я их все повыкидывала. Такую причёску собрать без гребня, только портить, а хочется красивую сделать, у тебя вон какие волосы.       Она вздохнула, сложила руки на коленях и наконец надулась по-настоящему, потому что обидно было: дали игрушку, а поиграть нормально нечем. Шен же посмотрел на её надутое лицо, такое детское, неожиданное для женщины, которая сама себе на уме, и вдруг усмехнулся как-то по-доброму. Потом протянул руку и погладил её по макушке, как котёнка, которому не дали рыбу.       — Не дуйся, — сказал, убирая ладонь. — В следующий раз приноси гребешок, если хочешь меня причесать. Я не убегу.       Рурет фыркнула и демонстративно отвернулась к столбу, поджав губы и сжав руки в кулаки. Ну как так: сам предложил, сам же и обломал. И что ей теперь, до вечера дуться? Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то едкое, но не успела — почувствовала, как к её спине прижалось что-то тёплое. Его плечо? Грудь? Она замерла, перестала дышать.       — Ладно, — виноватый голос Шена прозвучал прямо над ухом, тихий. — Ты меня уговорила. Плети, чем хочешь. Ногтями так ногтями.       Рурет не стала отвечать. Просто откинулась назад, позволив себе на секунду прижаться к его груди, почувствовать, какой он тёплый, даже сквозь мокрые ханьфу. Дождь за стеной стал тише, словно небо наконец выдохнуло и решило дать им передышку. Лепестки глицинии больше не летели в лицо, только изредка падали на перила.       — Ладно, — прошептала она так, чтобы ветер унёс. — В следующий раз принесу гребень.       Шен не ответил или сделал это движением плеча, вздохом, тем, что не отстранился, когда её голова коснулась его ключицы. А ливень всё шёл, смывая с листьев пыль, а с них — все слова, которые никто не сказал.