1. «Я и ты» (Давид/Одри — РСА)

      — Ты уверен, что эта карта правильная? — сказав, я подняла голову, всматриваясь в указатели. — Давид, мы заблудились. Подключай свои демонические способности и вытащи нас с этого места.       Мужчина оказался рядом со мной за считанные секунды. Он обнял меня, положив подбородок на плечо.       — Ведьмочка, ты же не хочешь, чтобы у местных жителей случился инфаркт, если я вытащу свои крылья и унесу тебя в отель? — проговорил Давид, оставив поцелуй на шее. По коже побежали мурашки.       — Я не хочу зажариться на этом солнце, — вздохнула я, сложив карту. — Надо было с гидом идти, а не вдвоем.       Давид рассмеялся — тем самым низким, вибрирующим смехом, от которого у меня внутри все переворачивалось. Он легко развернул меня лицом к себе. Яркое солнце играло на его ресницах, подсвечивало тонкое серебряное колечко в носу. Я всегда считала, что пирсинг — это не мое, но на нем… на нем это выглядело как часть какой-то древней, опасной красоты. Мягкие кудряшки упали на лоб, и я невольно потянулась к ним, чтобы убрать.       — Ты боишься жары? — Его ладонь скользнула по моей щеке. — Ведьмочка, я провел несколько тысячелетий в месте, где солнце показалось бы ледяным ветерком. А это… — ухмыльнувшись, он поднял глаза, прищурившись, — это просто глупость.       Я фыркнула, хотя во мне все трепетало. Так было всегда: он может говорить мне о чудовищных вещах, о своем родном месте, о демонах, о вечности, но смотрит на меня так, словно я — единственное светлое пятно во всей его тьме.       — Поэтому ты такой горячий? — ляпнула я и тут же прикусила язык, потому что реакция Давида была молниеносной: его глаза загорелись игривым огоньком, губы вытянулись в соблазнительной улыбке, от которой у многих девушек начинали бы подгибаться колени (и, подозреваю, некоторые из них падали бы в обморок). И мне льстило, что эту улыбку он начал дарить только мне. Никто больше не заслуживал ее, корме меня.       Давид наклонился ближе, коснувшись губами моего носа.       — Комплименты от оценщицы из «Астреи» дорогого стоят, — прошептал он. — Но ты права. Мы заблудились.       Демон щелкнул пальцами. Карта в моих руках раскрылась самостоятельно, затем вспыхнула золотым, и линии на ней перестроились сами собой. Я дернулась от неожиданности — все еще не могла привыкнуть к его демоническим фокусам, хоть они и завораживали меня как в первый раз. И сейчас, глядя на то, как линии аккуратно построили маршрут до отеля, я раскрыла рот в удивлении. Но внутри все равно что-то кольнуло: он мог сделать это сразу. Зачем мы бродили полчаса? Удивление сменилось негодованием.       — Ты специально, — догадалась я спустя несколько секунд, пока буравила карту взглядом. — Ты хотел остаться со мной наедине.       Наши глаза встретились. В его плескалось детское веселье, заставившее меня ненароком улыбнуться.       — Одри, я всегда хочу остаться с тобой наедине, — неожиданно серьезно ответил Давид. Улыбка пропала. У меня перехватило дыхание от его честности. Не то чтобы я сомневалась в нем, нет. Всегда, когда он говорил что-то серьезное, связанное с нашими взаимоотношениями, сердце замирало, дыхание спирало.       Я потянулась к нему за поцелуем, и он ответил, сильно прижав меня к себе. Его пальцы забрели в волосы, сжали у корней, пока нежный поцелуй не перерос в жаркий танец. С Давидом я по-настоящему теряла голову, чувствовала себя самой нужной, самой любимой, красивой, желанной. Он дарил мне эти ощущения каждый день, а я впитывала, наслаждалась и благодарила его за это. Давид показал мне, что такое любить и быть любимой. И это… это седьмое чудо света.       — Ведьмочка, ты хочешь, чтобы я сжег все пространство? — прохрипел он в мои губы.       — Почему?..       — Потому что ты рядом. Я загораюсь рядом с тобой каждый раз.       Я хотела что-то ответить, но его губы снова накрыли мои, и все мысли рассыпались, как бисер. Руки перешли с талии ниже, на бедра, притягивая еще ближе, и я почувствовала жар, исходящий от него — не солнечный, а внутренний, демонический, раскрывающий всю его сущность. Тот самый, которым Давид мог испепелить все вокруг, но вместо этого наполнял этим жаром меня.       — Отель, — выдохнула я, отстраняясь на миллиметр. — Давай сначала доберемся до отеля.       Он приоткрыл глаза. Они были темными, возбужденными. Давид шумно вздохнул и уткнулся лбом в мое плечо, явно пытаясь взять себя в руки. Затем оставил поцелуй и проговорил:       — Ты права, иначе я действительно устрою тут представление местным жителям. Потом получу нагоняй от Микаэля, как это было после той проклятой деревни…       Давид взял меня за руку — не как обычно, сплетая пальцы, а просто сжал ладонь, крепко и бережно одновременно. Мы пошли по выстроенному маршруту, глядя в карту, и я вдруг поймала себя на мысли, что смотрю не на дорогу, а на наши руки: его — демоническая, которая убивала, выпускала силу, сжимала мою, человеческую, обычную так осторожно, будто я была хрупче любого существа.       — О чем задумалась, ведьмочка? — спросил он, не глядя на меня.       — О том, что ты никогда не сжимаешь мою руку слишком сильно, — честно ответила я. — Даже когда злишься. Даже когда… ну, ты понял.       Давид остановился. Резко, как будто налетел на невидимую стену. Я тоже замерла и подняла голову — его лицо было странным. Не напряженным, нет. Скорее задумчивым и немного грустным.       — Я боюсь, — тихо сказал он, и это слово прозвучало так неожиданно из уст бессмертного создания, что я перестала дышать, чувствуя, как сердце забилось где-то в горле. — Я могу выдержать пытки Ада, тысячелетия одиночества… Но я не выдержу, если сделаю тебе больно, Одри. Даже случайно. Я буду считать себя последним ублюдком, который причинил боль самому дорогому человеку в моей жизни. Раньше я считал, что вы, люди, слишком глупые создания, слишком примитивные и пустые. Но не ты, Одри. Ты… невероятная. И я готов говорить тебе это каждый день. Готов стать смертным, чтобы провести всю жизнь с тобой.       Я ощутила, как к горлу подступил комок. Это был не тот Давид, что считался опасным демоном, на руках которого было слишком много крови, а глаза видели столько, что даже у самого стального человека поедет крыша. Это был мой Давид. Тот, кто просыпался раньше меня, чтобы приготовить кофе и принести его в постель. Тот, кто обнимал так бережно, так нежно каждую ночь перед сном. Тот, кто прятал крылья, думая, что они пугают меня, но это было не так.       — Ты не сделаешь мне больно, — твердо сказала я. — Потому что я тебе не позволю.       Давид рассмеялся — тихо, почти беззвучно.       — Знаю, ведьмочка. За это я тебя и люблю. Ты — волевая женщина, самая сильная, которую я когда-либо видел. И я так горжусь тобой.       — Я тоже тебя люблю, Давид.       Он снова поцеловал меня, только на этот раз медленно, что я ощущала каждый миллиметр его губ, каждое движение, каждую заминку.       — Я твой, Одри. Навсегда.