VI. Птичка

      Бирмингем встретил её не привычным дождем, а каким-то особенно промозглым, колючим холодом, который, казалось, пробирался под кожу, игнорируя согревающие чары. Уже давно неживой город нависал над ней темной тучей, обещающей грозу. Серые многоэтажки спального района, уродливые памятники брутализму, сливались с низким, выцветшим небом в единое полотно отчаяния. Это место было создано для того, чтобы в нем терялись души, и именно здесь, по информации Министерства, скрывался он.       Дешевый табак оставлял на языке горечь, а во рту стоял отчетливый привкус железа. Наверное, от холода треснула губа, или это просто вкус самого этого места — ржавого, старого, забытого магическим миром. Он бы наверняка презрительно фыркнул, осуждая ее выбор сигарет. Сморщил бы свой аристократичный нос от запаха. Уж прости, милый.       Но его здесь не было. Пока что.       Гермиона Грейнджер сидела на облупившихся бетонных ступенях подъезда. В своем строгом черном пиджаке с идеально подогнанными плечами, с прямой, до боли в позвоночнике, осанкой и гордо вздернутым носом, она выглядела здесь как инородное тело. Слишком правильная. Слишком «чистая» для этого грязного двора, где из щелей в асфальте пробивалась чахлая трава, а стены были исписаны граффити. Сигарета, зажатая в тонких пальцах, предательски дрожала. Гермиона злилась на эту дрожь. Она злилась на Кингсли — за этот чертовски правильный выбор. Злилась на него — за то, что он позволил себе вляпаться в это дерьмо. И больше всего она злилась на себя — за слабость, которая пульсировала в висках вместе с глухой болью.       Министр не сказал ей правду, когда вручал папку с делом. Но Гермиона знала. Кингсли помнил всё: ту ненависть, которая искрила между ними в Хогвартсе, ту пощечину, ту войну, где они были по разные стороны баррикад, и то странное, болезненное перемирие после. Первая взрослая, неправильная одержимость. Страсть, которая пахла порохом и дорогим одеколоном, а закончилась лишь тишиной и ледяным взглядом серых глаз на суде. Кингсли знал её с тех пор, как она была подростком. Он знал безупречную, идеальную и справедливую Грейнджер. Но он не знал амбициозную, ядовитую и до сумасшествия влюбленную в преступника Птичку.       Она была лучшей. Старший Аврор Грейнджер. Та, кто не задает вопросов. Та, кто всегда доводит дело до конца. Но сегодня её отправили за ним не ради справедливости. Её отправили, потому что знали: она — его ахиллесова пята. И, возможно, он — её. Тяжелый скрип старой двери разорвал тишину, как удар кнута.       Гермиона не обернулась сразу. Она замерла. Этот шаг... Он изменился. Стал более тяжелым, небрежным, приглушенным толстой подошвой армейских ботинок, но в нем все еще угадывалась та самая аристократическая манера нести себя, которую не вытравить никаким подпольем.       Она прикрыла глаза на мгновение, впитывая этот звук, прежде чем выпустить тонкую струйку дыма и медленно поднять голову.       Он вышел, на ходу натягивая на широкие плечи темную куртку. Драко Малфой замер, когда увидел её. Сигаретный дым завис неподвижным облаком в холодном воздухе между ними.       Гермиона жадно, почти непрофессионально вглядывалась в его лицо. Он изменился. Годы бегов и криминальных сводок оставили свои шрамы. Новая татуировка на шее — острые, агрессивные линии, уходящие глубоко под воротник футболки — выглядела как клеймо. Он больше не был тем высокомерным принцем Слизерина. Теперь он был похож на хищника, которого слишком долго пугали псами. Опасный. Сдержанный. Чужой.       — Не думал, что Грейнджер когда-нибудь настолько опустится, — голос Драко прозвучал глухо, ниже, чем она помнила. Тот самый растянутый, ледяной тон, который когда-то заставлял её кровь закипать от ярости, а потом — от чего-то гораздо более опасного. Гермиона затянулась, глядя сквозь него, в серую пустоту улицы.       — Я тоже не думала, что Малфой когда-нибудь станет целью номер один в преступности магической Британии. Приоритетный субъект. Живым или мертвым, Драко.       Он горько усмехнулся, поправляя воротник. Его взгляд — тяжелый, свинцовый — сканировал её. Он сделал шаг вперед, перекрывая собой скудный свет фонаря, возвышаясь над ней, как темная скала.       — Приехала за мной, Грейнджер? — он выделил её фамилию, как будто выплюнул осколок стекла. Его глаза скользнули по рукояти палочки, торчащей из кармана её пиджака. — Одна?       — Кингсли считает, что я единственная, кто не промахнется, когда ты решишь сопротивляться, — она поднялась. Медленно, с достоинством, стряхивая бетонную пыль с пиджака.       Она затушила окурок прямо о каблук своих дорогих туфель, не сводя с него глаз. Между ними было всего два метра. Пять лет разлуки. Сотни невысказанных слов, тысяч взаимных обвинений и одна неслучившаяся жизнь. Они просто стояли, и единственным, что между ними оставалось, был тонкий шлейф сигаретного дыма, медленно растворяющийся в холодном воздухе. Долг против памяти. Аврор против... кого?              За углом оперативная группа ждала её сигнала. Они оба это знали. Но они оба знали и то, чего Кингсли предпочел бы не знать.       Гермиона знала, как в сумочке на бедре лежит незарегистрированный портключ до Лондона. Не в Министерство. В её личную квартиру. Этот портключ был её нарушением всех клятв, её личным предательством. Его серые глаза потемнели, в них читался такой знакомый азарт и вызов. Вызов, который она никогда не умела игнорировать. Тот самый вызов, который когда-то привел их в тупик, пахнущий пылью и страстью.       Она посмотрела на него точно тем же взглядом, который когда-то заставлял его сердце биться быстрее.       — Ты ведь будешь сопротивляться, Драко? — прошептала она, и в этом вопросе было всё: мольба, вызов и надежда. В её глазах горел тот самый огонь, который он так хотел потушить, а потом — раздуть в пожар. Вызов, который он никогда не умел игнорировать. Не смог и сейчас.       Драко сделал еще один шаг, почти касаясь её. Теперь она чувствовала запах его парфюма — кожа, кедр и тот самый горький английский табак, который он всегда курил. Запах их прошлой жизни.       — Ты ведь только этого и ждешь, — ответил он, и его голос был похож на бархат, скрывающий лезвие. — Чтобы я дал тебе повод не накладывать на меня оглушающее, а просто укатить вместе со мной в закат. Гермиона почувствовала, как пальцы сжимают палочку в кармане. Но в голове набатом бил другой образ. Его руки на её талии, его поцелуи, вкус вина на его губах. Малфой был её реальностью, её личным проклятием и её единственным спасением.       — У меня приказ, — холодно произнесла она, хотя внутри всё выло.       — У тебя есть выбор, Птичка. Всегда был. Его пальцы дрогнули, почти касаясь её щеки.       — Сопротивляйся мне, — выдохнула она ему в самые губы. — Пожалуйста. Сделай это так, чтобы у меня не осталось выбора, кроме как спасти тебя. Малфой улыбнулся — одними уголками губ, — и в этой улыбке она прочитала свой приговор.       — Я никогда не умел сопротивляться тебе, милая. В этом и была моя главная проблема.