«Книга нулевая:Магнолия» Мизинцы под баньянов

      «Пламя, которое не сжигает, — всего лишь свет. Настоящая сила начинается там, где больно. Но помни, дитя: даже самый сильный огонь можно спрятать в ладонях — и никто не узнает, пока ты сама не решишь открыть их. Танцы с веерами учат изяществу, но не учат жить. Ты сама должна выбрать, чем наполнить свои руки. И если однажды ты почувствуешь, что внутри тебя дышит не только огонь — не бойся. Бойся забыть, что ты вообще можешь дышать». — Из личных записей генерала Ироха (передано тайно, через Айро)

***

Вода, земля, огонь, воздух. Бабушка любила рассказывать о временах, когда аватар — властелин четырёх стихий — держал мир в равновесии. Но когда мир нуждался в нём больше всего, аватар исчез. Прошло почти сто лет. Народ огня развязал войну, истребил воздушных кочевников, и равновесие рухнуло. А в моём сердце теплилась надежда. Она росла с каждым годом: аватар вернётся и всё исправит. В древних учениях сказано: надежда — отвлечение, её нужно отпустить, как и желания. Но корни земли не знают, что кроны уже нет. Они всё равно тянутся к солнцу — по памяти, по слепой вере. Вот такая и у меня надежда.

***

Жизнь при дворе для многих — сказка. Для зануды вроде меня — пытка обычаями, устоями, традициями. Когда ты девушка из знатной семьи, твоё единственное предназначение — удачно выйти замуж и нарожать детей. Иначе честь семьи будет опозорена. С пяти лет мой день был расписан: танцы с веерами, каллиграфия, манеры, музыка. Даже в праздник график не отменяли — лишь немного сокращали. Сегодня мне исполняется двенадцать. — Мулан, подойди! — старушка с невероятно добрыми серыми глазами поманила меня. — У меня есть для тебя подарок. — Бабушка Пинг! — я подлетела к ней, забыв обо всём. — Главный подарок — это ты. Но всё же… Я уставилась на коробочку у неё в руках. Красное дерево, золотые узоры, цветы, расползающиеся по лакированным бокам. — Ну раз так… — она сделала вид, что убирает коробку. Я расстроенно приоткрыла рот. Бабушка рассмеялась. — Видела бы ты своё лицо! Шучу, Мулан. Она вручила мне подарок. — Эта вещь будет напоминать тебе о главном: о том, что ты любима. Но помни: никто не полюбит тебя так, как ты сама себя. А ты у нас красавица и умница. Она открыла коробочку у меня в руках и достала гребень с цветком магнолии. Камни переливались при свете, будто впитали в себя весь сад. — Бабушка, он невероятный! Заколи мне его. Сделай причёску! — Садись, моя дорогая. Я села перед зеркалом. Из серебряной глубины на меня глянула зима: серые глаза — два ледяных озера на бледном, как фарфор, лице. Чёрные волосы падали вниз тяжёлым шёлком, и лунный свет скользил по ним, будто по ночной реке. Мне не будет и двадцати, когда зеркало покажет то же лицо — но волосы выбелит полностью. Когда пришли гости, меня выгнали из-за стола. «Развлекай», — сказали, будто я шут. Из всей компании я радовалась только Зуко. Друзей у меня вообще было немного — график, знаете ли. Азулу я подругой не считала: напыщенная, гордая, бесит. В этот раз она привела своих приспешниц: вечно безразличную Мэй и совершенно противоположную ей Тай Ли. Не будь Тай Ли в свите Азулы — а «подругами» их дружбу назвать трудно — я бы с ней сдружилась. Тай Ли милая. — Ну привет, Мулан! — голос Азулы сочился притворной лаской. — Чем будешь развлекать дорогих гостей? — Я тебе не шут. Развлеки себя сама. Ты умеешь. Ответ её не устроил. Она схватила меня за руку и потащила на задний двор. — Будем играть в пятнашки! — крикнула она и первой сорвалась с места. Я реагировала быстро, нагнала почти сразу, коснулась плеча. — Вода теперь ты! — я рванула к фонтану, у которого стоял тот, кого ждала больше всего. — Зуко! — я неслась к нему с распахнутыми объятиями, убегая от Азулы одновременно. Он не ожидал — мы едва не свалились в воду. Обнявшись на миг, я ловко зашла ему за спину. — Теперь ты водишь, Зу-Зу! — Азула запятнала брата, и мы все кинулись врассыпную. — Это нечестно! И не называй меня так! Азула часто была жестока. Это бесило. Но ещё больше бесило то, что все терпели. Смотрели сквозь пальцы. Подыгрывали. Она погналась за Тай Ли, пнула её, когда та споткнулась — несильно, но унизительно. — Азула, хватит толкать Тай Ли! — остановилась я. — Она не виновата, что в чём-то лучше тебя. Она вспыхнула мгновенно — вся, от корней волос до ворота платья. Подошла вплотную, зашипела: — Это не тебе решать. Я всё равно буду лучше. — Извинись перед Тай Ли. — Зачем? Кому это нужно? — Азула повернулась к «подруге». — Ты обиделась? Тай Ли быстро замотала головой. Мэй отвела взгляд. — Видишь? — Азула улыбнулась, и в улыбке этой было что-то почти жалкое. — Никому не нужны твои глупые извинения. Я посмотрела на неё. На Тай Ли, которая боялась признать боль. На Мэй, научившуюся не замечать. И вдруг я увидела то, чего раньше не замечала: как Азула одинока в своей короне из страха. Как она проверяет границы, потому что внутри — пустота. Ей никто никогда не говорил «нет». Кроме, может быть, отца. Но его «нет» — это всегда проигрыш. Мне стало противно — и одновременно тоскливо. — Тебе должно быть стыдно, — сказала я уже тише. Не в лицо, а скорее в пространство между нами. — Они боятся тебя. Поэтому и кивают. Поэтому и молчат. Ты не лидер, Азула. Ты та, кому все подыгрывают. Не «больная», как чуть не сорвалось с языка. Я сдержалась. Не потому что испугалась. Потому что поняла: не отвечай на зло-злом, легче от этого не станет никому. Её лицо покраснело, затем побледнело. В глазах загорелся холодный, синий огонь — тот, что вымораживает всё внутри. Я уже прощалась с жизнью, но в глубине этого огня мелькнуло что-то другое. Растерянность? Обида? На миг она стала просто девочкой, которую никогда не учили быть человеком. И тут между нами встал Зуко. — Хватит, — сказал он устало и твёрдо одновременно. — Прекратите хотя бы сегодня. Давайте поиграем отдельно. Азула посмотрела на брата, потом на меня. Усмехнулась — уже не зло, а с какой-то странной горечью. — Так и скажи, что хочешь побыть наедине с нашей заступницей. Она развернулась и ушла. Мэй и Тай Ли — за ней, как тени. Их шаги растаяли в дверях особняка. А мы остались вдвоём с Зуко. Я выдохнула. В груди бушевало странное: гнев на неё — и тоска, с которой этот гнев никак не хотел уживаться. Было заметно, что от слов сестры он покрылся румянцем — совсем чуть-чуть, едва тронув скулы и кончики ушей, но от моих глаз не утаишь ни полтона, ни полувздоха. Я слишком долго училась читать людей за чайными церемониями и уроками этикета, чтобы пропустить такое. И слишком долго тренировалась скрывать собственные секреты, чтобы не замечать чужих. Солнце пробивалось сквозь листву золотыми монетками, дробя свет на тысячи мелких бликов, которые плясали на траве, как живые. Ветер — лёгкий, почти неуловимый — лениво перебирал стебли, и где-то далеко, в самой глубине сада, пела одинокая птица. Монотонно, терпеливо, словно отсчитывала время, которое нам ещё осталось. Пахло землёй, нагретой корой и чуть горьковатой полынью — запах детства, запах сада, запах украденных минут между уроками каллиграфии и танцами с веерами. Я опустилась на траву в прохладной тени векового баньяна — дерева, чьи корни помнили больше, чем все ныне живущие лорды огня, — и потянула Зуко за собой. Он не удержался: из его лёгких выбился воздух, лицо на миг стало растерянным, губы приоткрылись, чтобы восполнить потерю, но я перебила его смехом — светлым, почти беззаботным, хотя внутри уже что-то сжалось в тугой узел. — У тебя такое смешное лицо сейчас было, Зу-зу. — Эй, не называй меня так. И не делай так больше. — Почему? — Потому. — Разве тебе не нравится лежать со мной под деревом и болтать обо всём на свете? — Я повернула голову и посмотрела на него. Солнечный блик скользнул по его щеке, и достал до глаз и они зажглись пламенем, сразу было понятно — он маг огня. — Нравится, конечно. — Он замялся, теребя травинку, и отвёл взгляд куда-то в крону. — Просто это было неожиданно. Ты никогда меня так не дёргала. И вообще… ты же всегда на уроках. Я думал, у тебя сегодня танцы. — Сбежала. — Я пожала плечами с деланой небрежностью. — Веера могут подождать. А ты — нет. Это была правда. Моя жизнь состояла из бесконечных занятий — манеры, этикет, каллиграфия, история великих домов, игра на кото, танцы с веерами, танцы с лентами, составление букетов, чайная церемония, вышивка, пение. Всё то, что, по словам отца, должно было сделать из меня достойную леди. Всё то, что, по моему мнению, было клеткой с золотыми прутьями. Но в этой клетке я научилась одному: терпению. Я ждала. Ждала этих редких минут, когда можно было сбежать, скинуть туфли на высоких каблуках и упасть в траву рядом с единственным человеком, который видел меня настоящую. Без вееров. Без масок. Без заученных улыбок. Я резко села и взглянула на него самым серьёзным детским взглядом, каким только владела. В этом взгляде не было игры. — Зуко, обещай, что, чтобы между нами ни случилось, в конце мы всё равно будем друг у друга. Я протянула ему мизинец — тонкий, дрожащий, с вечной мозолью от кисточки для каллиграфии — и в тот же миг почувствовала, как тревога подползает к горлу липким комком. Уже давно мне казалось, что всё идёт не тем чередом. Слишком уютно для дома, где живёт Азула и где правит Озай. Как перед бурей. Как перед тем, как мир перевернётся и уже никогда не станет прежним. Он удивлённо посмотрел на меня — исподлобья, тем особым взглядом, который он приберёг для самых важных вещей, — но всё же дал обещание. Наши мизинцы сплелись в хрупкий узел. Я почувствовала тепло его пальцев — маги огня всегда были чуть горячее обычных людей. — Странная ты, — сказал он, но убрать руку не попытался. — Зато запоминающаяся. У меня через час вышивка(Даже в мой день не делали исключений). Не хочу о ней думать. — Тогда не думай. — Он лёг на спину, закинул руки за голову. — Ещё есть… — он покосился на солнце, — …может быть, полчаса. Целых полчаса. Роскошь, о которой другие дети даже не мечтают. А для меня — всё сокровище мира. А после — будто ничего и не было — мы принялись бегать по саду. Трава хлестала по лодыжкам, ветер ударял в лицо, и на какое-то мгновение я позволила себе забыть. Забыть про уроки, про отца. Я просто бежала. И он бежал рядом.