«Книга нулевая:Магнолия» Её взгляд

(Действия ведутся от лица Зуко, как он видит ситуацию, что он чувствует).

***

Она всегда была слишком резкой. Слишком быстрой. Слишком яркой для этого сада, который помнил столько слёз. Когда она дёрнула меня за руку и я рухнул на траву — а я вообще не падаю, я принц Нации Огня, меня учили держать равновесие в любом положении — я успел подумать только: «Чего она опять затеяла?» Но воздух выбили из лёгких не столько падение, сколько её смех. Этот звонкий, ничем не прикрытый смех, которого так боялась Азула и которого так жаждал я сам. Потому что, когда она смеётся, маска «идеальной леди» спадает, и остаётся просто она. «Зу-зу». Терпеть не могу эту кличку, придуманную сестрой. Но когда она его произносит, оно звучит не как насмешка, а как-то слишком нежно…по-детски. Она смотрит на меня так, будто видит насквозь. Будто знает, что я по ночам не сплю — тренируюсь в тайном зале, пытаясь укротить пламя. Будто знает о чём-то ещё — о чём-то, что она прячет так же тщательно, как я прячу свой гнев. И от этого взгляда хочется одновременно убежать и остаться навсегда. Когда она попросила обещание, я на миг испугался. Не того, что не смогу его сдержать. А того, что мир окажется сильнее. Но её мизинец был таким тонким, с застарелой мозолью от бесконечных уроков каллиграфии, таким нелепым и таким живым — я не мог отказать. Интересно, она понимает, как редко я её вижу? Она вечно занята — то веера, то вышивка, то чайная церемония. Отец говорит, что это её предназначение — быть леди, женой, украшением трона. А я знаю, что она задыхается в этом. И что, когда мы встречаемся — она вздыхает полной грудью впервые за день. Она называет это «недопониманиями». Я называю это страхом. Она ненавидит войну. А я… я даже не знаю, что я думаю о войне. Отец говорит, что это долг. Дядя Айро говорит, что это трагедия. А она просто смотрит на меня и ждёт. И она права. Мне придётся решать. Но не сейчас. Сейчас — травяные пятна на её вышитой юбке, сбившееся дыхание и веер, который она бросила в кусты. — Догонишь — расскажу, почему не сплю по ночам, — крикнула она, уже отбежав. И я рванул за ней. Потому что кто-то же должен её догнать. Мы дорожили друг другом не вопреки, а благодаря. Каждый её внезапный вопрос, каждая моя заминка перед ответом — всё это было как полировка камня. Не всегда приятно. Но без этого мы бы остались просто детьми из одного дворца. А так — мы были командой. Два угловатых, ещё не понимающих себя существа, которые держались друг за друга, потому что больше не за кого было. У неё не было матери. У меня был отец, которого я боялся. Мы оба были одиноки по-своему. И в этой общей одинокости находили что-то вроде дома. А потом — этот миг. Я помню его не как воспоминание, а как удар. Потому что всё смешное и лёгкое вдруг стало серьёзным. По-настоящему, тогда я впервые заподозрил что-то странное, мне показалось, что между нами могла появиться тайна. Тогда она была такой же серьезной, как сейчас, будто то не царапина, а захват самого Ба Синг Сэ

***

(Дальше будут воспоминания о этой ситуации, но уже от лица героини).

На полпути Зуко споткнулся о корень — нелепо, по-детски — и растянулся на земле, проехав ладонью по острому камню. Я подлетела к нему, смех застрял в горле. И в ту же секунду внутри что-то оборвалось. Потому что я поняла: сейчас не до игр. — Дай посмотреть. — Ерунда, — сказал он, но руку убрал не сразу. По ладони текла тонкая струйка крови — не опасная, но неприятная. Обычная царапина. Ничего страшного. Кроме одного. Я взяла его руку в свои. Сердце забилось быстрее — не от близости, а от искушения. Я знала, что могу. Могла провести пальцами над порезом, тихонько, едва касаясь, и почувствовать, как ткани тянутся друг к другу. Могла закрыть рану за несколько минут. Могла — но не должна была. Отец говорил: «Никто не должен знать. Пока ты не научишься защищать себя — никто». Я выдохнула. Вытерла кровь краем своей юбки — тёмно-синей, почти чёрной, на ней не видно пятен. Потом достала платок — белый, вышитый по углам ирисами, от скуки на одном из уроков — и туго перетянула его ладонь. — Дурак ты, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вечно куда-то спешишь. — Это ты меня догоняла. — Я тебя догоняла, а ты падал. Разница есть. Он усмехнулся. Но на секунду — всего на секунду — его взгляд задержался на моих пальцах, которыми я только что вытирала кровь. Я почувствовала этот взгляд кожей. Он ничего не сказал. Может, сам не понял, что почувствовал. Но что-то мелькнуло в его глазах — тёплое, но с едва заметным уколом вопроса. — У тебя руки холодные, — вдруг сказал он. Не спрашивая. Просто констатируя факт. — В саду ветер, — ответила я слишком быстро. Он кивнул, и тень вопроса исчезла так же внезапно, как появилась. Или мне только показалось? Мы побежали дальше. Но до конца нашей прогулки я то и дело косилась на его руку. Позже — на ступеньках, уже под вечер — я перевяжу ему рану заново, когда никто не увидит. И наложу повязку чуть свободнее, чем нужно — чтобы под ней, в тишине, сделать то, чего не умел никто во дворце. А он подумает, что у него просто хорошая регенерация. Так всегда и было. Но с того самого падения — с того мига, когда я вытирала его кровь своим подолом, а он спросил про холодные руки, — я перестала быть просто девочкой, которая бегает от него по саду. Я стала той, кто его удержит. Даже если для этого придётся однажды всё рассказать. Даже если мир окажется сильнее обещания, данного мизинцами под баньяном.