«Книга нулевая:Магнолия» Ожог по сердцу

Ровно через год после клятвы. Героине исполняется тринадцать. «Есть дни, которые начинаются как все, а заканчиваются иначе, чем ты могла представить. В такие дни рушатся клятвы и рождаются новые. В такие дни дети перестают быть детьми. Помни: даже в самом страшном огне можно найти искру надежды. Если не боишься обжечься». — Из дневника генерала Ироха

***

Я проснулась от птичьего щебета за окном. Солнце только вставало, разливало по небу розовый и персиковый — красивое утро, прозрачное и хрупкое, словно первый лёд. Мне исполнилось тринадцать. Я подошла к зеркалу. Всё те же глаза, тот же разрез губ. Родинка возле слёзного канала правого глаза. Волосы когда-то были чёрными, как у отца. Но год за годом они светлели; сегодня, в день рождения, стали ещё более белыми. Я провела по прядям, задумалась — магия? тренировки? «дядя Айро» (я звала его так с детства, хотя кровного родства между нами не было) советовал не беспокоиться. Отец молчал, только смотрел с тоской. Я оставила волосы распущенными. На столе лежал конверт. Записка от отца: «С днём рождения. Вечером поговорим». Коротко, по-военному. Но я знала, что с любовью. Рядом — боевые веера. Тяжёлые костяные пластины, острые края. Вторая записка: «Они были твоей матери. Она говорила, что грация и изящество — не помеха в смертельном танце. Научись и ты». Я провела пальцами по резьбе — дракон, обвивающий солнце. Мамины руки держали это дерево. Утром зашла бабушка — поздравить. Поцеловала в лоб, долго вглядывалась в лицо, потом вымолвила: «Ты становишься похожа на неё. Всё больше». И вышла. Завтрак я проглотила на ходу. Настроение было приподнятым. На занятия я отправилась почти бегом. После тренировок вернулась переодеться — и не нашла отца. Кабинет пустовал. — Где генерал? — спросила служанку. Та замялась, потом выпалила: — Его позвали на совет… по поводу принца Зуко. Сердце ухнуло вниз. — Какой совет? — Агни Кай. Сегодня вечером. Генерал не велел вам рассказывать… Я вытрясла из неё всё. Противник не назван. Лорд Огня приказал сохранить тайну. Отец ушёл туда. Зачем? Смотреть?…Снова решать судьбу, только уже самого принца?…. Когда он вернулся, а вернулся он еще более хмурым и усталым, чем обычно. Я бы сказала даже злым, а это крайне редкое явление. Я сразу же выбежала из комнаты, в проход, где он завис, над чем-то размышляя. Мне даже не понадобилось слов, чтобы он понял — я все знаю.  — Ты не пойдёшь, — отчеканил он. Я промолчала. Хмыкнула у себя в голове. 

***

Я сбежала через черный ход из дома. К началу поединка я пробиралась к арене не через главный вход — там меня бы сразу перехватили. Я выбрала боковую галерею, где обычно не ходили. В конце коридора замерли двое стражников. Я затаилась за колонной. Сосредоточилась — и выдохнула не просто воздух, а лёгкий, упругий поток, который скользнул по каменному полу, закружил пыль в углу, заставил факелы качнуться, а один упасть. Стражи переглянулись, один шагнул в сторону — посмотреть, что за шум. В этот миг я пронеслась мимо, подхваченная тем же ветерком, бесшумно, как тень. Меня не заметили. Я сама себе удивилась: магия воздуха, которая просыпалась во мне всё чаще, сегодня послушалась безотказно. Я встала рядом с отцом и дядей Айро. Отец дёрнулся было — выпроводить меня прочь, но на арену вышел Зуко. Было уже слишком поздно, да и он видимо был не удивлен. Знал, что ослушаюсь. И я осталась. Он стоял один, в красной форме принца, ждал противника. Он не знал, кто выйдет. Тринадцатилетний Зуко, с побледневшим от напряжения лицом, вышел в центр арены, по пути сжимая и разжимая кулаки. Он знал, что оскорбил высокопоставленного генерала своей дерзостью на военном совете, но был готов доказать свою правоту в бою. «Я высказался неуважительно к генералу. Но я был прав, и я готов встретиться с ним лицом к лицу», — произнес Зуко, оглядываясь в поисках своего оппонента. Собравшиеся затаили дыхание, когда с противоположной стороны хода зрители расступились перед высокой, повергающей в трепет фигурой. Из тени шагнул Озай. Я услышала, как дядя Айро едва слышно выдохнул: «Только не это…» Отец рядом сделался каменным. Зуко замер, его лицо исказилось от ужаса, сменяющегося мольбой. «Нет... Я отказываюсь. Я не буду драться с тобой!» — взмолился принц, его голос отчаянно звенел под сводами зала, пока он мелко тряс головой. «Я не могу! Ты мой отец!» Толпа наблюдала в гробовой тишине. Лицо Озая оставалось непроницаемым, на нем не отразилось ни тени колебаний, только холодное презрение. Сбоку от трона юная Азула смотрела на брата с пристальным интересом. Зуко, понимая, что у него нет шансов, опустился на колени и почтительно склонил голову перед повелителем: «Я глубоко уважаю тебя, отец. Я твой покорный слуга». Повисла мертвая тишина, в которой Озай сделал шаг вперед и повелительным тоном, не терпящим возражений, приказал: «Встань и сразись!» «Нет! Пожалуйста, только не это, отец!» — голос юноши сорвался на хриплый шепот, а его глаза уже блестели от непролитых слез. Но Спайдер и знать всей Страны Огня были свидетелями его слабости. Озай, медленно, словно смакуя момент, двинулся к безоружному сыну, произнеся фразу, которая навсегда изменила его жизнь и оставила неизгладимый шрам в душе, как и огонь — на лице: «Ты научишься уважению. И страдание станет твоим учителем» («You will learn respect, and suffering will be your teacher»). Пламя ударило ему в лицо... Я не могла смотреть, вжалась в отца. Я зажмурилась — так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Этот крик вонзился не в уши, а прямо в сердце. Озай оставил ожог ему на лице — мне на сердце. На всю жизнь. Уткнулась лицом в его форму, в запах стали и дыма. И отец не отстранился — наоборот, притянул меня к себе, обхватил за плечи, прижал к груди так крепко, что стало трудно дышать. Сквозь ткань кителя я ощутила, как часто и тяжело бьётся его сердце. Ему тоже было больно. Может, так же, как мне. Я подняла глаза и встретилась взглядом с дядей Айро. Он стоял в двух шагах, бледный, скулы свело. Но когда наши глаза встретились, его лицо на миг смягчилось. Он смотрел не на девочку, что пришла смотреть казнь, — на того, кто понимает, каково это: видеть, как огонь пожирает того, кого ты любишь. В его взгляде читалось сочувствие. В этот миг я поняла. Это конец. Конец жизни, где я была просто дочерью генерала — девочкой, которая в совершенстве проводит чайные церемонии, танцует лучше любой придворной дамы, складывает веера в смертоносный узор, но при этом остаётся послушной и тихой.  Конец подразумевал начало. Новое начало дышало в спину, толкало вперёд, шептало: «Беги». Я отстранилась от отца. Посмотрела ему в глаза. Он не сказал ни слова. Не окликнул. Только посмотрел долгим, тяжёлым взглядом — в нём я прочла всё. Он понял. И едва заметно, так, чтобы никто вокруг не увидел, кивнул. Не разрешил — просто признал неизбежное. Понял, что не сможет удержать меня.  Я сорвалась на бег. Дома я влетела в свою комнату, не закрывая дверь. Руки трясло, пока я скидывала парадное платье. Дорожная сумка — на кровать. Кинжал — туда. Деньги — в потайной карман. Кремень. Запасную тунику. Флягу с водой. Я схватила мамины веера, прижала к лицу на мгновение, потом сунула в сумку. Потянулась за вторым кинжалом — и выронила. Он звякнул об пол, укатился под кровать. Я наклонилась, хотела достать — и задела гребень на столике. Гребень покатился, ударился о ножку стула. Что-то внутри оборвалось. Я рухнула на колени посреди комнаты, закрыла лицо ладонями и разрыдалась — не тихо, не по-взрослому, а навзрыд, как маленькая, какой я, наверное, ещё и была. Рыдания сотрясали тело, слёзы текли сквозь пальцы, капали на пол. В груди билось лицо Зуко, его крик, его сломанный мальчишеский голос. Потом я глубоко выдохнула — судорожно, как после ныряния — и встала. Вытерла щёки тыльной стороной ладони. Достала из-под кровати кинжал, подняла гребень. Руки всё ещё подрагивали, но я продолжила собираться. В дверях появилась бабушка. Без стука, опираясь на резную трость. Посмотрела на сумку, на моё заплаканное лицо — и в её глазах не было удивления. Только грусть, старая, как сама Столица. Она приблизилась, молча раскрыла объятия. Я кинулась к ней, уткнулась в её плечо, в запах сухих трав и времени. Мы обнялись — крепко, долго. Она гладила меня по волосам, и я чувствовала, как дрожат её пальцы. Ни слова о побеге. Ни запрета. Ни благословения — только тепло, которое я увозила с собой. — До свидания, внучка, — прошептала она мне в макушку. Не «прощай». И в этом «до свидания» я услышала надежду — такую хрупкую, как лед весной, этим самым утром. Я отстранилась, вытерла последние слёзы и застегнула сумку. — До свидания, бабушка. Не оглядываясь, я выскользнула из комнаты. В коридоре на миг замерла. В памяти всплыла строчка из отцовской тетради — я подсмотрела её случайно, когда искала чернила: «В центре урагана — тишина. Найди ее, и буря тебя не сломает». И я шла на встречу этой буре, зная что любой конец — это начало чего-то нового.  Я могла бы побежать к причалу сразу. Но что-то держало. Тянуло за горло, не давало сделать последний шаг. Я не уйду, не попрощавшись. Не сбегу, как вор, не сказав ему самого главного. Лекарь у дверей Зуко попытался меня задержать. — Принц не принимает, госпожа. Ему нужен покой. — Мне нужно сказать ему всего несколько слов. — Приказано никого не пускать. Я посмотрела на него так, что он попятился. Потом перевела взгляд на стражников по бокам. — Я не уйду. Вы можете меня вынести — но я всё равно вернусь. Можете позвать генерала — он меня не остановит. Можете позвать самого Лорда Огня — мне плевать. Или вы пропускаете меня сейчас, или я начинаю кричать. Так, что услышат все. И тогда вопросов у вашего начальства будет много. Кому нужна такая головная боль из-за одной упрямой девочки? Они переглянулись. Я шагнула вперёд, и они расступились. Внутри пахло лекарствами и кровью. Зуко лежал на кровати, отвернувшись к стене. Левая сторона его лица была скрыта толстым слоем мазей и бинтов — но даже сквозь повязку проступало красное. Он не спал. Я поняла это по тому, как напряглись его плечи, когда я закрыла за собой дверь. — Зуко. Он не ответил. Я подошла ближе — и тогда он тяжело, с надрывом выдохнул. Этот выдох был громче любых слов. — Я сказал не пускать, — проговорил он в стену. Голос сел, охрип от крика. — Меня трудно не пускать. Он резко повернулся — и я увидела. Бинты, пропитанные мазями, закрывали пол-лица, но один глаз — правый, здоровый — смотрел на меня с такой злобой и болью, что у меня перехватило дыхание. — Любуешься? — спросил он жёстко. — Нравится? Теперь я урод. Так и скажи. — Неправда. — Правда! — он попытался приподняться на локтях, лицо исказилось от боли, но он сдержал стон. — Ты видела? Ты всё видела? Сидела в толпе и смотрела? — Я стояла рядом с отцом. И я не могла смотреть….—Я замялась, перед глазами снова всплыла эта сцена. — Айро тоже стоял и смотрел. Все стояли и смотрели. Мой отец… — Зуко осекся, сжал кулаки на одеяле. — Убирайся. — Зуко… — Убирайся, я сказал! — он почти закричал, но боль тут же скрутила, и он зашипел, схватившись за повязку. — Живи своей обычной жизнью. Размахивай веерами. Ходи на чайные церемонии. Притворяйся, что ничего не случилось. Это ведь так просто для таких, как вы, оставь свои глупости. — Для таких, как я? — Для дочерей генералов. Для девочек, которые всегда в безопасности. Ты теперь видишь, какова цена свободы слова? Что бывает с теми, кто перечит Лорду Огня? — его здоровый глаз сверкнул. — А ты перечишь. Всегда. И я знаю, что ты думаешь. Но у тебя, ничего не выйдет. Ты ничего не изменишь. Поэтому убирайся, пока сама не осталась без лица. Он ткнул пальцем в свои бинты. — Видишь? Вот что ждёт таких, как мы. Иди. Забудь и живи. Он отвернулся обратно к стене. Его плечи дрожали. Я молчала несколько секунд. Потом сказала тихо, почти шёпотом, но так, чтобы он слышал каждое слово: — Это не моя жизнь, я не смогу. Он замер. — Я сбегаю, Зуко. Сегодня ночью. Он резко обернулся. В его глазах — шок. Настоящий, неприкрытый. И что-то ещё, похожее на страх. Или на печаль. — Что? — выдохнул он. — Ты… с ума сошла? Куда? — Не знаю. Подальше. Туда, где нет Озая и его Агни Каев. Он приподнялся, забыв о боли, и я увидела, как его лицо — здоровое — исказилось от ярости. — Ты идиотка! — закричал он. — Совсем идиотка! Одна? Ночью? Да тебя поймают через час! У тебя нет ни оружия толком, ни денег, ни… — он запнулся. — Ничего! Он попытался встать с кровати, но ноги подкосились, и он опёрся на спинку. Так он стал выше — почти на полголовы. И в этом жесте, в этой попытке казаться грозным, было столько отчаяния, что у меня защемило внутри. Я шагнула к нему — и обняла. Резко, крепко, не спрашивая разрешения. Он замер. Я чувствовала, как вздрагивает его тело — то ли от боли, то ли от неожиданности. Его руки повисли по швам. Потом — медленно, неуверенно — он положил их мне на спину. Не оттолкнул. — Не забывай, кто ты, — прошептала я ему в плечо. — Не этот шрам. Не сын Озая. Не изгой. Ты — Зуко. Ты тот, кто умеет проигрывать и всё равно вставать. Помни это. Даже когда забудешь всё остальное. Его пальцы сжали ткань моей накидки. Он выдохнул — тяжело, со всхлипом. Потом, словно опомнившись, резко оттолкнул меня. Отступил на шаг, тяжело дыша. Глаза блестели. — Иди уже, — сказал он хрипло. — Пока я не позвал стражу. Я горько усмехнулась. — Ты не позовёшь. И развернулась. Не попрощалась. К чему? Мы встретимся ещё. Я это знала так же верно, как то, что солнце встаёт на востоке. Как бы ни был велик мир, как бы ни старалась судьба развести нас по разным дорогам — от неё не убежишь. Даже если сейчас между нами пропасть. Он ждал меня у выхода из дворца. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в ночное небо. Услышал шаги — не обернулся. Я подошла и встала рядом. Несколько мгновений мы молчали. Дворец позади горел огнями, где-то вдалеке лаяли собаки, и пахло морем. — Ты всё решила? — спросил он негромко. — Да. Он кивнул. Посмотрел на меня — долгим, изучающим взглядом. — Знаешь, я хотел воспитать леди, — сказал он. — Настоящую леди. Которая умеет кланяться, говорить приятные слова, выходить замуж по договорённости и не спорить с мужчинами. Я пытался. Он усмехнулся — не горько, скорее устало. — Но в твоей крови бурлит не чинная кровь. Она кипит. Я понял давно: запертая клетка — это не для тебя. Свободный ветер направляет твой путь. Он всегда направлял. Я сжала губы, чтобы не расплакаться. — Папа… Он шагнул ко мне и обнял. Крепко, как когда-то в детстве. Я уткнулась ему в грудь, пустила одну слезу, которая быстро скрылась в складках одежды. — Береги себя, — сказал он мне в макушку. — И помни: я горжусь тобой. Даже если не говорил этого раньше. Он отстранился и посмотрел мне в глаза. Улыбнулся — по-доброму, с едва заметной грустью. Я улыбнулась в ответ — такой же улыбкой, которая говорит: мы ещё увидимся. Я знаю, что увидимся. — До свидания, дочка. — До свидания, отец. Я поклонилась, развернулась и пошла к морю. В порту нашёлся небольшой торговый корабль, который отплывал с приливом. Капитан, выслушав мою историю о бедной сироте, которая ищет работу на кухне за еду, долго сомневался, но монета в пять серебряных решила всё. Я поднялась на борт под покровом ночи. Спряталась между бочками с солониной, когда корабль отчаливал, и смотрела, как берег Нации Огня медленно тает в темноте. Огоньки дворца стали точками. Потом исчезли. Зуко, отец, бабушка, дядя Айро — все они остались там. Я увозила с собой только мамины веера и жгучую, холодную решимость в груди. Ветер надувал паруса. Море шумело. И мне казалось, что он шепчет: «Вперёд. Не оглядывайся».