«Книга нулевая:Магнолия» Ветер крепчает

Той же ночью я не спала. Луна стояла высоко, и весь дворец казался вырезанным из серебра. Я знала, как обойти стражу — отец научил, сам того не зная, когда рассказывал о слабых местах обороны. «На всякий случай», — говорил он. «Чтобы ты знала, куда бежать, если что».  Заброшенный внутренний дворик за восточной стеной. Никто туда не ходил — там когда-то был колодец, который засох, и старый фонтан. Идеальное место. Я села на край фонтана, открыла старый свёрток — один из тех, что дядя Айро передал мне. Кожаный чехол, затёртый до блеска, края свитка обгорели, но иероглифы ещё читались. «Тридцать шесть стоек воздуха». Древнее искусство монахов, которые умели становиться невидимыми для врагов и ходить по облакам. Дядя Айро давал мне книги — и свитки. Запрещённые. Спрятанные между досками в его комнате, перевязанные верёвочками с буквой «А». Я читала их по ночам, задёрнув шторы, с мокрыми от волнения ладонями. Они говорили о древней магии — той, что была задолго до разделения на четыре нации. О том, как ветер, вода, земля и огонь были едины, пока люди не разучились слушать. Айро учил меня: «Сначала почувствуй, как дышит мир. Как воздух входит в твоё тело и выходит из него. А потом — как он входит в тебя по-другому. Не через лёгкие. Через кожу. Через сердце». Но медитация — это только половина. Я развернула свиток на пятой стойке — «Летящий лист». Нужно было не просто поднять ветер, а заставить его слушаться каждого движения пальцев. Я подняла руку, сделала выдох — и воздух дрогнул. Тонкая струя потянулась от моей ладони к сухому листу на земле. Лист приподнялся, перевернулся — и повис в воздухе ровно на три удара сердца. Потом я выдохнула, и он плавно опустился обратно. Получилось. Я улыбнулась и перевернула свиток дальше. «Стойка восьмая — отражающий щит». Здесь требовалось не нападать, а защищаться. Я представила, что в меня летит камень — и резко повела рукой по дуге. Воздух передо мной уплотнился, стал почти осязаемым. Я толкнула — и невидимая волна ударила в стену фонтана, сдув пыль с камней. Это было не магией огня. И не водой. Это было чем-то старшим, что помнило мир до того, как его разделили. Я не владела магией огня. Айро говорил, что чувствует во мне пламя — но не то, которое жжёт, а то, которое светит. Я не могла поджечь лист. Но по ночам я делала другое. Я подняла обе руки, соединив запястья, как показывал рисунок в свитке. «Стойка двадцать первая — крыло бури». Глубокий вдох. Я почувствовала, как воздух наполняет не лёгкие — а каждую клетку. Потом резкий выдох и разворот корпуса. Ветер взорвался вокруг меня. Он ударил во все стороны сразу — сухие листья взлетели в воздух, песок поднялся столбом, мои волосы хлестнули по лицу. Я стояла в центре маленького урагана, и сердце колотилось где-то в горле. Это было страшно. И прекрасно. Через несколько мгновений ветер стих. Я опустила руки, тяжело дыша. В ушах звенело. Потом я попробовала другое. Я представила влагу — ту, что внутри меня. Ту, что текла в сосудах. Это был не свиток воздуха. Это было что-то другое — то, о чём Айро говорил шёпотом, когда мы оставались одни. «Древняя кровь, — сказал он однажды. — В тебе течёт то, что было до разделения. Ты можешь не выбирать одну стихию. Ты можешь помнить их все». Я направила влагу в ладонь, в то место, где вчера ушибла ногу. Тепло. Мягкое. Как мёд. Синяк стал бледнеть прямо на глазах. Кожа порозовела, боль ушла, словно её никогда не было. «Память тела», — шепнула я слова Айро. «Ты не учишься — ты вспоминаешь». Я свернула свиток и спрятала за пазуху. И только тогда заметила, что не одна. В проёме арки стояла фигура. Высокая, неподвижная. Лунный свет упал на лицо — и я узнала отца. Сердце ухнуло в пятки. — Отец... Он молчал долго. Потом шагнул вперёд, и я увидела, как блестят его глаза — устало, тревожно, но без злости. — Ты думала, я не знаю? — сказал он тихо. — Ты думала, я сплю, когда ты уходишь? — Я... — слова застряли в горле. Он подошёл ближе. Взглянул на фонтан, на круги пыли, которые до сих пор вились в воздухе, на мои дрожащие руки. — Третий «Крыло бури» — неплохо для новичка. Но ты поднимаешь плечи. Из-за этого теряешь центр тяжести. Я замерла. — Ты... видел? Он вздохнул. Прошёлся по дворику, провёл рукой по старому камню фонтана. — Знаешь, я уже видел однажды, как ветер слушается человека, — сказал он медленно, не глядя на меня. — Это было давно. Твоя мать кружилась по этому же дворику, и листья летели за ней, словно живые. У меня перехватило дыхание. Он никогда не говорил о маме. Никогда. — Я тогда ничего не сказал. Думал — пройдёт. Думал, она одумается, станет примерной женой генерала. — Он горько усмехнулся. — Глупец. — Отец... — Я не запрещаю тебе, — перебил он, и голос его стал твёрже. — Но слушай меня внимательно. То, что ты делаешь — смертельно опасно. Если Озай узнает... если кто-то донесёт... — Он замолчал, стиснув челюсти. — Ты должна быть осторожнее. Не попадайся страже. Не доверяй никому, кроме семьи и дяди Айро. И запомни: если тебя схватят — я не смогу тебя защитить. Я всего лишь генерал. А Озай — лорд огня. Я кивнула. Горло сдавило. — Но ты же не скажешь никому? Он посмотрел на меня долгим взглядом. — Если бы я хотел тебя остановить, ты бы уже давно сидела в башне, — ответил он устало. — Только прошу тебя... не заставляй меня жалеть об этом. Иди спать. Завтра рано вставать. Он повернулся и ушёл, не оглядываясь. А я осталась стоять, оглушённая. Он знал. Знал про маму. И всё равно не остановил меня. Когда я вернулась в свою комнату, луна всё так же висела в небе. Я скинула платье и забралась под одеяло, но уснуть не успела. Тихий скрип двери. — А ну-ка, встать, — раздался шёпот в темноте. Я подскочила. У двери, опираясь на трость, стояла бабушка. В своём домашнем халате, седые волосы распущены, глаза блестят в темноте. — Бабушка? Ты чего? — Я-то чего? Это ты чего шастаешь по ночам, как призрак? — она подошла ближе, прищурилась. На её губах заиграла хитрая улыбка. — Не ходишь ли ты на свидания, а? — Что? Нет! — я покраснела, но бабушка только усмехнулась. — Знаю, знаю. Не на свидания. На свои глупости. — Она вздохнула и даже в темноте я разглядела, как она закатывает глаза. — Одевайся, милая. Пойдём. — Куда? — Не задавай вопросов, на которые не готова услышать ответ. Я накинула халат и пошла за ней. Мы спустились на первый этаж, прошли мимо кухни, свернули в коридор, которого я раньше не замечала — он открывался только если нажать на доску в полу особым образом. Бабушка шла уверенно, хотя трость в её руке казалась скорее данью традиции, чем необходимостью. Мы оказались в маленькой комнате, заставленной сундуками. Пахло старым деревом, ладаном и чем-то горьким — полынью, что ли. Бабушка открыла один сундук. Долго рылась внутри, пока не достала длинный, затёртый до дыр чехол. Извлекла свиток — ещё более старый, чем те, что давал Айро. Края обуглены, кожаная верёвка почти истлела. А следом — ещё один. И ещё. — Держи, — сказала она, вкладывая их в мои руки. — Это твой отец просил передать. Сам не решился. Моё сердце пропустило удар. — Отец? Но он же только что... — Делал вид, что не одобряет? — бабушка усмехнулась. — Милая, твой отец всю жизнь делает вид, что не одобряет то, что боится потерять. Он спорил со мной целый час, стоит ли тебе их отдавать. «Она погибнет», — говорил. А я ему: «А если не отдать — она погибнет ещё быстрее. От скуки». Я развернула первый свиток. Иероглифы были другими — не те, по которым я училась. Старше. «Сердце, помнящее все четыре ветра». — Это мамины? — спросила я шёпотом. Бабушка кивнула. Села на сундук, тяжело опираясь на трость. — Твоя мать не просто хотела управлять ветром, дитя. Она верила в нечто большее. В то, что Аватар вернётся. Что где-то в мире бродит человек, который сможет остановить войну, потому что помнит все стихии. Она ушла его искать, понимаешь? Не за море ради приключений. А потому что верила. Я смотрела на свиток, и буквы плыли перед глазами. — Она ведь так и не нашла? — Нет, — тихо сказала бабушка. — Или нашла, но не успела вернуться. Мы не знаем. Мы вообще ничего о ней не знаем, кроме того, что она ушла и не вернулась. — Бабушка взяла меня за подбородок и повернула к себе. — Я смотрю на тебя, и вижу её. Та же горячка в глазах. Та же жажда ветра. И я боюсь, внучка. Боюсь, что ты тоже уйдёшь — и не вернёшься. А я стара. Мне не пережить ещё одно прощание. У меня защипало в глазах. — Отец говорил... он сказал, что она рвалась. — Она рвалась жить, — поправила бабушка. — Не просто быть женой, матерью, украшением зала. Она хотела изменить мир. И, может быть, ей это почти удалось. — Она погладила меня по щеке сухой, тёплой ладонью. — Я не хочу, чтобы ты повторяла её ошибки. Но я ещё больше не хочу, чтобы ты ненавидела себя за то, что не попробовала. — Бабушка... — Не обещай мне того, чего не сможешь сдержать, — перебила она, но голос её стал мягче. — Просто... будь осторожнее. И если когда-нибудь тебе придётся бежать — беги. Но помни, что здесь есть те, кто тебя ждёт. Она поднялась. На прощание поцеловала меня в лоб — сухими, тёплыми губами. — А теперь спать. Завтра твой отец будет делать вид, что ничего не знает о твоих тренировках, а я — что ничего не видела. Как обычно. Она вышла, а я осталась сидеть на пыльном полу с мамиными свитками в руках. «Сердце, помнящее все четыре ветра». Я прижала свиток к груди. «Я найду его, мама», — прошептала я в темноту. — «Аватара. Я найду и буду биться с ним плечом к плечу — за свободу. Обещаю».

***

На следующее утро отец позвал меня в кабинет. Он сидел в своём кресле, согнувшись над картами, и делал вид, что ничего не произошло. Ни прошлой ночи. Ни моего урагана в заброшенном дворике. Ни того разговора, где он признался, что уже видел магию воздуха. — Ты вчера снова пропустила уроки, — сказал он, не поднимая головы от карт. — Мне было нехорошо. — Ты была с принцем. Я промолчала, но мы оба знали — ложью здесь и не пахло. Вчера я действительно была с Зуко, до того как отправилась на тренировку. И отец, кажется, знал и об этом. Он отложил кисточку и посмотрел на меня. Взгляд у него был тяжёлый — но скорее от вечной усталости. И от этой усталости становилось только хуже. Злость я бы выдержала. А усталость отца просачивалась под кожу, как холодная вода. — Я не запрещаю вам видеться, — тихо сказал он. — Но подумай: сын Озая. Дочь генерала. У тебя обязанности. — Это не «обязанности», — ответила я. — Это клетка. Он вздохнул и жестом пригласил меня сесть. — Послушай меня. Я знаю, что танцы и вышивка тебе не нравятся. Но это твой долг. Твоё предназначение. Ты станешь леди. Выйдешь замуж, будешь рожать детей. Это основа нашего мира.(Видимо он не терял надежды, даже после вчерашнего). — А если я не хочу быть основой? Если я хочу большего? — Чего именно? Я не ответила. «Я хочу найти Аватара. Я хочу изменить ход войны. Я хочу, чтобы меня уважали не за манеры». Он, кажется, прочитал это в моём лице. — Я служу Озаю, — продолжил он. — Не потому что верю в войну. А потому что внутри этой машины я могу — хотя бы иногда — повернуть рычаги в нужную сторону. — Ты помогаешь машине ехать, — сказала я тихо. — Ты смазываешь её детали. Но машина всё равно едет. И люди всё равно умирают. Он помолчал. Долго. — Твоя мать тоже так говорила. Тоже рвалась. И где она теперь? В комнате повисла тишина. — Я не она, — сказала я шёпотом. — Я найду Аватара. Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Что-то дрогнуло в его лице — страх, гордость, бессилие. — Знаю, — сказал он тихо. — Ты сильнее. И если ты сможешь изменить мир — я буду самым гордым отцом. Но сейчас, пока я отвечаю за твою жизнь — не поджигай мир, не научившись сперва обращаться с собственной искрой. Он говорил об огне. А я думала о ветре. И об Аватаре. Я кивнула. Но мы оба знали — я всё равно буду бегать по ночам. Всё равно буду складывать невидимые клинки в ладонях. И он будет делать вид, что не знает. А по утрам — спрашивать, почему у меня под глазами тени. После разговора я вышла в сад. Луна уже поднялась высоко — я снова упустила время и снова оказалась здесь, когда весь дворец спал. Этот сад был наполнен дорогими мне воспоминаниями. Здесь мы с Зуко прятались от Азулы. Здесь дядя Айро учил меня смотреть на огонь как на друга. Здесь мы устраивали чайные церемонии в перерывах между моими уроками манер и его тренировками. Айро часто говорил: важно знать и о других народах. Что это научит меня смотреть на мир из-под другого угла. Он давал мне книги — запрещённые — которые я читала по ночам. А ещё у дяди был сын — Лу Тенг. Мы были друзьями. Он был старше, серьёзнее. Он многому меня научил. И, наверное, благодаря ему я нашла цель своей жизни. Точнее — после его гибели. Это был переломный момент. Зуко было ещё тяжелее: Лу Тенг был его братом. После этого мы стали крепче держаться друг за друга. Но между нами возникло больше недопониманий. Я хотела говорить о войне. Зуко слушал, кивал, но его мысли были где-то далеко — где-то там, где он получал одобрение отца. Он жаждал признания. Я жаждала справедливости. Я ненавидела Озая. Ненавидела за то, что он делал с миром. За то, что он был руководителем моего отца. Мой отец. Человек, который учил меня держать спину прямо, но не учил ненавидеть. Который ночами передвигал флажки так, чтобы его солдаты возвращались домой. Я выросла в доме, где военные достижения были не славой, а болезнью. Я любила отца. И от этого становилось только больнее. Потому что я чувствовала вину. Каждый раз, когда думала «как ты можешь служить ему?» — меня пронзал стыд. Он делает то, что может. А я? Я жаждала великих свершений. Не хотела быть леди. Не хотела танцевать с веерами. Я хотела переломить ход войны. Хотела смотреть в глаза детям из Омашу и не отводить взгляд. Отец говорил: «Не лезь. Система тебя сломает». Но разве не для того мы дышим, чтобы пытаться? Я не пошла спать. Вместо этого свернула к задней веранде — полутёмной, увитой плющом, той самой, где мы с Зуко прятали все наши секреты.  — Следишь за мной? — спросила я, опускаясь рядом. — Не мог уснуть, — ответил он, не оборачиваясь. — Думал. — О чём? Он помолчал. Потом сказал тихо: — О тебе. Об отце. О том, что будет, когда он наконец мной займётся. Когда заметит. — А он заметит? Он повернулся. В лунном свете его лицо казалось серьёзным, почти взрослым. И странно — неуверенным. — Должен. — Это не ответ. — А другого у меня нет, — он усмехнулся, но улыбка вышла кривой. Мы замолчали. Ночь пахла жасмином. Где-то в темноте кричала птица — будто с предупреждением. Ночью сердце всегда открыто для душевных разговор, особенно когда луна ярко освещает его, чтобы ничего не утаить. — Зуко, — сказала я, глядя на звёзды. — Ответь мне честно. — На что? Я повернулась к нему. Набрала в грудь воздуха — как перед «Крылом бури». — Если однажды случится так, что я уйду, — начала я медленно. — Не от тебя. Не потому что ты сделал что-то плохо. А потому что... потому что я не смогу больше здесь оставаться. Потому что мне нужно будет стать тем, кем я хочу быть. Потому что ветер зовёт, а клетка — не моё. Ты будешь ждать? Зуко замер. — Что значит «уйдёшь»? — спросил он хрипло. — Куда? — Я не знаю. Может — за море. Может — искать то, что важнее всего на свете. Может — просто бежать, пока есть ноги. — Это опасно, — выдохнул он. — Это жизнь. Он сжал кулаки. Я видела, как в нём борется желание приказать мне остаться — и что-то другое, более глубокое, что он сам, наверное, не понимал. — Ты говоришь так, будто всё уже решила, — сказал он тихо. — Я ничего не решила. Я просто хочу знать: если я прыгну — ты прыгнешь за мной? Он долго молчал. Луна скользнула по его лицу, и я увидела, как тяжело ему даётся ответ. — Я не могу обещать, что пойду за тобой, — сказал он наконец. — У меня есть долг. Отец. Обязанности принца. — Я знаю. — Но я могу обещать другое. — Он взял меня за руку. Сжал пальцы, почти до боли. — Я запомню тебя. Какой бы далеко ты ни была. И если однажды ты вернёшься — я буду здесь. Злой, обиженный, может быть — но буду. Я выдохнула. Не то, на что надеялась. Но честное. Может быть, даже слишком честное. — А если я не вернусь? — спросила я шёпотом. Он посмотрел мне в глаза. В его взгляде было что-то твёрдое и одновременно разбитое. — Тогда я буду искать тебя. — Это глупо. — Я знаю. Мы сидели рядом, глядя на луну. Мизинцы наши соприкасались — не сплетённые в клятву, нет. Просто так. Просто чтобы помнить. Я прислонилась к его плечу и закрыла глаза. — Обещание под баньяном, — сказала я тихо. — Помнишь? — Помню, — ответил он. — Я всё ещё его помню. Даже если уйду, клятва будет нерушима. Он не ответил. Но его рука дрогнула — и сжала мою чуть крепче. Завтра у меня снова будут танцы с веерами. Завтра отец снова будет делать вид, что не замечает моих синяков и усталости. Завтра я снова возьму в руки мамины свитки и пойду в заброшенный дворик. Но сегодня — только сегодня — у меня был сад. И он. И одна минута, которая, возможно, была дороже всех «что, если». Луна катилась по небу. Где-то за стенами дворца спал жестокий мир.