Часть 12. Пузырь

Дверь спальни закрылась за ней с тихим щелчком. В коридоре остался гореть свет, но она не обернулась. Комната тонула в полумраке — только тусклый прямоугольник окна, перечёркнутый решёткой, ронял на пол серый свет уличного фонаря. Она не стала включать лампу. Прошла через комнату босиком, ступая по холодному паркету, и остановилась у кровати. Помедлила. Затем опустилась на матрас — поверх покрывала, лицом вниз, в подушку. Поза вышла провокационной: бёдра чуть разведены, спина прогнута в пояснице, здоровая рука согнута у подушки, раненая лежит вдоль тела. Белый банный халат сбился на талии, открывая ноги до середины бедра. Волосы, завитые в тугие кудри — рассыпались по подушке, по плечам, по голой коже у ворота. Она не двигалась. Ждала. Тишина в доме стояла глубокая, какая бывает только в старых постройках, где стены толсты, а половицы давно притёрты друг к другу. Ни скрипа лестницы. Ни шагов в коридоре. Только маятник в гостиной — далёкий, почти неслышный, — отбивал свой бесконечный ритм. Прошла минута. Может, две. Затем — звук. Опять не шаги. Глухой хлопок входной двери. Такой, что стены чуть дрогнули и стихли. Она подняла голову от подушки. Замерла. Прислушалась. Ничего. Ни возвращающихся шагов, ни крика, ни скрипа половиц под его каблуками в коридоре. Только тишина, ставшая вдруг плотнее, тяжелее, словно дом выдохнул и затаил дыхание вместе с ней. Она поднялась с кровати — резко, без обычной плавности. Подошла к окну, что выходило на подъездную дорожку. Пальцы левой руки отодвинули шторку, ладонь легла на холодный подоконник. Лоб почти коснулся стекла. Внизу, в сером свете уличного фонаря, тёмный седан развернулся на гравии и выехал за ворота. Задние габариты мигнули красным и исчезли за поворотом. Она стояла у окна ещё несколько секунд. Затем уголок её губ дрогнул — не в улыбке, а в чём-то, что могло бы ею стать, если бы мышцы лица имели привычку заканчивать начатое. Она издала короткий, почти беззвучный смешок — тот самый, каким смеются, когда развитие ситуации – непредвиденно уморительно. Она отошла от окна. Вернулась к кровати — уже без прежней провокационной пластики, а буднично, устало. Замерла на секунду – затем развязала узел халата и оставила его на спинке кровати. Откинула покрывало, залезая под одеяло, легла на бок, подтянув колени к груди. Здоровая рука скользнула под подушку — пустой, рефлекторный жест человека, привыкшего спать с оружием. Раненая так и осталась лежать поверх одеяла — белый бинт на белой ткани. Глаза закрылись. Дыхание выровнялось не сразу — некоторое время грудная клетка вздымалась чаще, чем требовал покой, словно внутри что-то всё ещё крутилось, перебирало варианты, отметало и возвращалось к началу. Но постепенно ритм замедлился, плечи опустились, пальцы на раненой руке разжались. За окном ветер раскачивал ветку глицинии, царапая её о ставни. Маятник в гостиной всё отбивал свой ритм — тик-так, тик-так. Она уснула. Сон пришёл не сразу — сначала была просто темнота, плотная и безвидная, как вода на глубине. Затем темнота начала расслаиваться, проявляя очертания — смутные, зыбкие, как отражения в запотевшем зеркале. Запах проступил раньше, чем изображение, — запах больничного линолеума, хлорки и чего-то сладковатого, лекарственного, от чего сводит скулы. Запах «Сэйсинкан». «Хочешь, я тебе кое-что покажу?» Голос. Не мужской. Женский. Молодой — почти девичий, но с той особой, надтреснутой интонацией, какая бывает у тех, кто провёл в этих стенах достаточно долго, чтобы забыть, как звучит их собственный. «Меня зовут Юки. Я здесь уже год. Они думают, что я сумасшедшая, потому что говорю с теми, кого нет.» Темнота расступилась, и проступила комната — маленькая, с высоким потолком и зарешеченным окном. Койка. Стол, привинченный к полу. Белые стены. И фигура на соседней койке — худенькая, с коротко стриженными светлыми волосами и глазами такого же бледного, выцветшего голубого цвета, как больничная пижама. «Я знаю, что они с тобой делают, — продолжала Юки. Голос стал тише, интимнее. — Мне Мияко рассказала. Она сказала, что они хотят, чтобы ты рисовала, но ты не рисуешь. Поэтому они тебе делают больно. Но ты всё равно не рисуешь для них». Ари во сне ничего не ответила. Она просто смотрела. Юки наклонилась ближе — так, что стали видны веснушки на переносице и трещинка на нижней губе. «Но ты ведь рисуешь, да? Я видела. Ты рисуешь каждый раз, когда думаешь, что никто не смотрит. На обрывках бумаги. На простынях. На стенах, пока санитары не видят.» Она замолчала, склонила голову к плечу, разглядывая Ари, как разглядывают диковинного зверька в зоомагазине. «Почему ты не рисуешь для них? Ты совсем глупая, да? Они ведь перестанут тебя…ну… Перестанут иголки совать, перестанут ток включать, перестанут в ледяную воду окунать. Ну, это, как его... терапия, блин. Всё это кончится. А ты просто рисуй им что-нибудь — цветочки там, домики, котиков. Да что угодно - зачем терпеть, если можно не терпеть?» Тишина. Где-то в коридоре загудела лампа дневного света — тот самый звук, который в реальной жизни сводил с ума, а во сне прозвучал почти уютно. — Потому что мне нравится, — ответил голос. Её собственный. Но прозвучал он иначе, чем в реальности, — тише, моложе, с той интонацией, какой говорят не с другими, а с собой. — Им кажется, что они меня наказывают. А мне... нравится. Это единственное, что они не могут забрать. Понимаешь? Боль — это моё. Не их. Во сне Юки улыбнулась. Улыбка вышла странной — не весёлой и не грустной, а понимающей. Так улыбаются те, кто тоже нашёл что-то своё на самом дне. «Ты дура, Курода. Ещё более странная, чем я.» Юки откинулась на койку и уставилась в потолок. Где-то вдалеке хлопнула дверь — может, санитар, может, просто сквозняк. Картинка начала расплываться. Белые стены поплыли, теряя очертания, лицо Юки истончилось и исчезло, остался только запах — хлорка, линолеум, лекарства, — но и он постепенно рассеялся, смытый темнотой. Утро пробралось в комнату сквозь щели в ставнях — серое, пасмурное, никакое. Ари открыла глаза и несколько минут просто лежала, разглядывая лепнину на потолке. Лепнина была старая, в трещинах — такие делали ещё до войны, когда дома строили на века и не экономили на гипсе. Она изучила каждую розетку, каждый завиток. В доме было тихо. Только ветка глицинии всё так же царапала стекло. Она поднялась. Спустилась в ванную — ту самую, с единственным зеркалом над раковиной. Умывалась долго, тщательно, одной рукой — вторая всё ещё была перевязана, движения выходили неловкими, но она не торопилась. Закончив, подняла лицо и встретилась со своим отражением. Кудри спутались после сна. Глаза — ореховые, с янтарными искрами — смотрели на неё. Настоящие. Её собственные. Раньше она не любила зеркала. В них не было смысла. Там отражалось чужое лицо — то, которое она надела сегодня, чтобы выйти на улицу, чтобы получить заказ, чтобы не светить настоящим. Чужое лицо не интересно разглядывать. Теперь всё иначе. Это лицо было её. Она помнила его смутно — как старую фотографию, найденную в чужом альбоме, — но с каждым днём привыкала всё больше. Скулы. Линия подбородка. Разлёт бровей. Ямочка у левого уголка губ. Она улыбнулась краешком губ. Зеркало в этой ванной было одно на весь особняк. Так же, как в её квартире в Иокогаме. Она отметила это — просто факт, без интерпретации. Отметила и отложила. Стекло. Толстое. Хорошее. Взгляд задержался на нём дольше, чем требовала необходимость. Если ударить локтем — треснет. Осколок будет длинным, острым. Взгляд переместился на запястье, на голубую вену под бинтом, затем снова на стекло. Пауза. Три секунды. Пять. Ари отвернулось. Дверь ванной закрылась. Она этого спустилась на кухню. Заварила чай — тот самый, с жасмином. Поджарила тост — хлеб нашёлся в хлебнице, масло в холодильнике, всё на своих местах. Села за стол. Достала из пузырька две таблетки, положила на язык и запила холодной водой. Проглотила. За окном ветер трепал глицинию. Маятник в гостиной отбивал свой ритм. Ари ела тост и смотрела на дверь, за которой не было слышно шагов. Она доела тост. Вымыла тарелку — одной рукой, неловко, вода попала на рукав халата. Она не обратила внимания. Поставила тарелку на сушилку, вытерла руку о ткань и прошла в гостиную. С полки взяла книгу — первую попавшуюся, роман на французском в мягком переплёте, — и села в кресло у окна. Страницы переворачивались медленно, с тихим шелестом. Иногда она поднимала взгляд от текста — на дверь, за которой было тихо. На окно, за которым ветер всё так же раскачивал глицинию. Затем возвращалась к книге. Читала она быстро — наследие долгих лет тренировок, когда отец требовал безупречного знания материала для очередной роли. Актриса не может запинаться. Модель не может не знать, о чём говорят вокруг. Французский был одним из четырёх языков, на которых она могла думать без усилий. В полдень снаружи донёсся звук подъезжающей машины. Она не встала, не подошла к окну — только на секунду замерла, прислушиваясь. Пальцы застыли на странице. Хлопнула дверца. Приглушённые голоса — охрана сменялась. Машина уехала. Тишина вернулась. Страница перевернулась. Вечером она снова заварила чай. Снова пила его одна за кухонным столом, глядя, как за окном сгущаются сумерки, и ветка глицинии превращается в чёрный силуэт на сером небе. Таблетки легли на язык перед едой — как было велено. Он не пришёл. Она поднялась в спальню, развязала халат и легла в постель. Свет выключила не сразу — некоторое время лежала, глядя в потолок, где лепнина сплеталась в неразборчивые узоры. Затем темнота. Второй день начался так же, как первый. Душ. Смена повязки. Таблетки. Чай. С полки она взяла книгу — не первую попавшуюся, а томик Рильке в потёртом переплёте, который заметила ещё вчера. Открыла на середине. Прочитала строфу. Перевернула страницу. День тянулся спокойно, как вращение веретена. Она обследовала дом тщательнее. Не потому, что искала выход — потому, что дом был единственным, что можно было изучать. Пальцы прошлись по корешкам книг в гостиной — классика, философия, военная стратегия, несколько томиков французской поэзии в оригинале. Ни одной случайной книги. Ни одной небрежно поставленной. Палец провёл по верхней полке — пыли не было. Убирали недавно. Перед её приездом. На кухне она проверила содержимое шкафчиков — всё то же, что в первый день. Ни ножей, ни ножниц, ничего острого. Даже консервные банки отсутствовали — только свежие продукты в холодильнике, хлеб в хлебнице, крупы в пластиковых банках. Дверца закрылась без стука. Днём она заметила камеру. Крошечный объектив в углу гостиной, почти незаметный под потолочной балкой. Остановилась. Посмотрела прямо в него — недолго, секунды три, — и пошла дальше. Ни жеста. Ни слова. Просто отметила. Затем поднялась на второй этаж. Здесь было несколько дверей. Она открывала их одну за другой — кладовка с постельным бельём, пустая комната с зачехлённой мебелью, ещё одна спальня. Последняя дверь в конце коридора не поддалась. Заперто. Она подёргала ручку — старая латунь, холодная под пальцами. Заперто. Она замерла. Рука на ручке. Дверь не двигается. Она знает, что не двигается, но всё равно стоит. Дышит ровно. Ровно. Ровно. Комната. Розовые обои, балдахин над кроватью, запах старого дерева и лавандового саше. Дверь заперта снаружи. Девочка десяти лет сидит на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрит на дверную ручку. Ручка не двигается. Она знает, что не двигается, но всё равно смотрит. Голос отца — мягкий, почти ласковый, без тени гнева. «Ты сегодня плохо играла. Подумай о своём поведении. Когда я вернусь, мы попробуем снова». Она не спорила. Не плакала. Просто кивнула и осталась в комнате. В первый час рисовала — под кроватью, в жестяной коробке из-под печенья, хранились огрызки карандашей и пара чистых листов. Рисовала сестру. Саю. По памяти. Закрыв глаза, пытаясь вспомнить каждую чёрточку: разлёт бровей, изгиб губ, ямочку на подбородке. Она могла бы сменить облик на сестру – но отец расстроится если не сможет поиграть с красивой тётей. Ари не хотела его расстраивать. К полудню рисунок лёг в коробку. Окно. Сад за окном. Садовник, подстригающий кусты. Книга — старая, с картинками, греческие мифы. Сон. Отец вернулся поздно вечером. Открыл дверь. Сел на край кровати. Она проснулась и села, протирая глаза. «Ну что, готова?» «Да, папа». «Не называй меня так, когда мы играем». «Да». Улыбка. Ладонь, ласково заправившая прядь волос. Игра продолжилась. Она отпустила ручку двери. Латунь осталась холодной. Дверь не открылась. Ари развернулась и спустилась в гостиную. Вечером она сидела всё в том же кресле у окна, когда услышала шаги снаружи. Не его шаги — другие. Охранник обходил периметр. Тень мелькнула за зарешеченным окном и исчезла. Она не шевельнулась. Книга лежала на коленях раскрытой, но глаза не двигались по строкам. Он не пришёл и во второй день. Ночь второго дня опустилась вместе с тишиной. Она не стала спускаться в гостиную перед сном — просто легла в постель, погасила свет и долго смотрела в потолок. Лепнина. Трещины. Узоры, которые она уже начинала запоминать. Сон пришёл быстрее, чем вчера. Третий день начался так же, как предыдущие. Душ, смена повязки, таблетки, чай, тост. Тело повторяло рутину само, без участия сознания. Она провела день за чтением. Дочитала французский роман и взяла новый — на этот раз что-то по философии на немецком. Она читала быстро, но внимательно, иногда возвращаясь к абзацу, перечитывая. Время текло иначе, когда ум был занят чужими мыслями. В середине дня она подошла к окну. Дорожка оставалась пустой. Гравий, сорняки, следы шин от седана, уже размытые дождём. Она постояла, глядя на них. Вернулась в кресло. Вечером заварила чай. Пила его на кухне, сидя за столом, где пять дней назад они сидели вдвоём. Где она пыталась играть в соблазнение. Где он сказал: «Я привёз тебя сюда не за этим». Она прокручивала эту фразу в голове — не специально, она просто всплывала, как щепка в воде. «Не за этим». «Не за этим». «Не за этим». Он не пришёл и в третий день. Четвёртый день прошёл почти бесследно. Она не могла бы потом вспомнить, что именно делала — кажется, читала. Кажется, смотрела в окно. Кажется, ела тост. Рутина стала такой плотной, что отдельные действия слиплись в один непрерывный поток, где утро не отличалось от вечера, а вечер — от ночи. Одно событие нарушило монотонность. Ближе к вечеру снаружи донёсся звук мотора, затем голоса — громче обычного. Кто-то повысил тон, кто-то ответил. Затем тишина. Затем машина уехала. Она стояла в гостиной, прислушиваясь. Сердце билось ровно. Она выдохнула и вернулась к книге. Не его голос. Он не пришёл и в четвёртый день. Пятый день начался как предыдущие — с той лишь разницей, что она не стала заваривать чай сразу. Вместо этого долго стояла у окна в гостиной, глядя на подъездную дорожку. Там было пусто. Отвернулась. Взяла книгу, но читать не стала — просто держала на коленях, глядя перед собой. В доме не было ничего, кроме тишины, книг и камеры под потолком. Это походило на наказание — на отцовское «подумай о своём поведении». Только здесь не было игры. Не было правил, которые можно нарушить. Не было роли, которую можно плохо сыграть. Возможно, была — но её забыли о ней уведомить? Ари поднялась с кресла. Подошла к окну. Снова посмотрела на дорожку. Пусто. Вернулась в кресло. Раскрыла книгу — и на этот раз действительно читала. Или, по крайней мере, глаза двигались по строкам, а пальцы методично переворачивали страницы. Ветка глицинии царапала ставни. Маятник отбивал ритм. Где-то далеко, за холмами, шумел порт. К вечеру она взяла книгу и поднялась в спальню. Не закрыла дверь — оставила приоткрытой. Легла поверх покрывала, подсунув под спину подушку, и продолжила читать. Свет от ночника падал на страницы жёлтым пятном. Глаза двигались по строкам. Пальцы переворачивали страницы. Где-то на середине главы ритм замедлился. Веки стали тяжёлыми. Она дочитала до конца абзаца, закрыла книгу и оставила её на груди — раскрытой, страницами вниз. Рука соскользнула с обложки и упала на покрывало. За окном пятый вечер подряд сгущались сумерки. Охранник снаружи закурил — тонкий запах табака просочился сквозь щели в ставнях и поплыл по комнате. Она лежала, глядя в потолок. Лепнина. Трещины. Знакомые узоры, которые она уже выучила наизусть. Ресницы дрогнули — раз, другой. Остановились. Дыхание выровнялось. Книга поднималась и опускалась на груди в такт дыханию — медленно, спокойно. В доме было тихо. Только маятник — тик-так, тик-так. И где-то далеко, за холмами, порт. И звук подъезжающей машины.