Мы дослушали ответ

Суббота. 10:00 Полина просыпается. Берёт в руки телефон. Сообщение от Димы в семь утра: «Ты спишь? Я не спал. Думал о тебе». Девушка улыбается и печатает ответ: «Ты ненормальный. Спи». Ответ прилетает мгновенно: «Не могу. Давай встретимся?» Полина соглашается. Начинает собираться. Одевается и садится в такси. Они договорились встретиться у фонтана. Она видит парня. С двумя стаканчиками кофе. Он взял ей латте с карамелью — помнит, что Полина всегда любит карамель. Она подходит. Они смотрят друг на друга и не знают, что делать. Вчера был поцелуй, песня, признание. Сегодня — обычный день. — Привет, — протягивает кофе. — Привет. Ты вообще что? Не спать всю ночь. — Не спал, потому что боялся, что это всё сон. И всё кончится. — Это не сон. Я здесь. Никуда не уйду. Они гуляют три часа. Говорят ни о чём. Он рассказывает, как писал песню — переписывал семь раз, хотел выбросить гитару в окно. Она рассказывает, как плакала за кулисами. Они садятся на ту самую скамейку. Он тянется к ней и впивается губами. Мимо проходит пожилая женщина с собакой. — Молодёжь, вы бы дома целовались, на улице холодно, — говорит она. Полина и Дима отстраняются и начинают смеяться. — Она права. Пошли ко мне? — предлагает Дима. — Давай. Они вызывают такси. Едут к нему. Дом Димы Он открывает дверь. Она заходит. Дима показывает свою комнату: плакаты на стенах, кровать, стол, гитара в углу. Достаёт альбом с восьмого класса. Они садятся на кровать и начинают рассматривать. Полина видит себя — с двумя косичками, улыбающуюся, милую девочку. — Я была такой счастливой тогда. — Ты и сейчас счастливая. Просто забыла об этом. Полина достаёт свой плеер. Кладёт между ними. Они слушают песни, лёжа на кровати. Свет не включают. Лежат так до вечера — слушают разную музыку, иногда перебрасываются парой слов, иногда просто молчат. Вечером Барс провожает девушку до подъезда. Целует в щёку. — Завтра увидимся? — спрашивает парень. — Обязательно, — она обнимает его на прощание. Понедельник. Утро. Школа Войти в школу, держась за руки, было страшнее, чем признаться в любви при всех. Потому что признание — это один вечер, адреналин. А школа — это каждый день, коридоры, столовая, сплетни, косые взгляды. Но Дима сжал её руку крепче — и Полина сделала шаг. — Пришли, — сказала она. — Пришли, — сказал он. Они прошли через турникет. Коридор загудел — не буквально, конечно, но Полина слышала этот гул. Шёпот. Взгляды. Кто-то улыбался, кто-то кривился. — Смотри, — прошептала девочка из 9 «Б», проходя мимо. — Они правда вместе. — А говорили, что она на него запала, а он её игнорит, — ответила подруга. Полина сделала вид, что не слышит. Дима — что ему всё равно. У входа в класс стоял Макс. Он посмотрел на их переплетённые руки, потом на лица. Взгляд тяжёлый — не злой, нет. Холодный. Расчётливый. — Поздравляю, — сказал он, когда они проходили мимо. — Долго вы шли к этому. — Спасибо, — ответил Дима, не останавливаясь. — Мы запомнили, кто нам помог. Макс промолчал. Дальше — дни. Обычные. Серые. Школьные. Но они стали другими, потому что теперь в них было «мы». Урок литературы. Полина читает стихотворение Ахматовой. Тихим голосом, почти шёпотом. Учительница просит громче. Дима под столом сжимает её руку — просто так, незаметно. Она улыбается и читает громче. Намного громче. Так, что стёкла дребезжат. Перемена. Они стоят у окна. Дима что-то рассказывает — кажется, про новый альбом своей любимой группы. Полина не слушает слова. Она слушает его голос. Низкий, чуть хриплый. Голос, который три года назад она боялась, что никогда больше не услышит. Столовая. Дима подкладывает ей свою котлету. — Ты худая, плохо ешь. Полина подкладывает ему свой салат. — Ты ешь одни макароны, у тебя цинга будет. — Цинга — это у моряков. — Ты и есть моряк. Моряк с гитарой. Дилара, сидящая напротив, вздыхает: — Вы такие милые, что меня тошнит. — Завидуй молча, — говорит Дима, не отрывая взгляда от Полины. После школы. Дождь. У них один зонт на двоих. Дима почти не укрывается — держит зонт над Полиной, а сам промокает до нитки. Полина ругается: — Ты простудишься. — Я ради тебя готов умереть от пневмонии. Она пихает его локтем. Он смеётся. Четверг. Комната Полины. Мама на работе — можно шуметь и не бояться, что кто-то войдёт. Полина показывает Диме старые фото: детство, море, первый класс. Потом он свои. А потом она натыкается на снимок, которого не должна была видеть. Дима обнимает какую-то девочку. Шатенку. Им лет по четырнадцать. На обороте подпись: «Дима и Вика, лето». Полина замерла. — Кто это? — спросила она. Голос спокойный — слишком спокойный. — Полина, это… — Дима покраснел. — Это Вика. Мы… ну, мы общались пару месяцев. — Общались? — Встречались. Недолго. После того, как мы поссорились. Я пытался… — Забыть меня? — закончила Полина. Дима промолчал. Полина встала. Отошла к окну. Смотрела на серое небо и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое — то, что она три года пыталась не замечать. — Я три года ни с кем не была, — сказала она тихо. — Ни одного свидания. Ни одного поцелуя. Я не могла. А ты… — А что я должен был делать? — голос Димы тоже стал жёстче. — Сидеть и плакать всё это время? Я пытался забыть тебя. Не получилось. Но я пытался. У меня было право. — Право? — Полина обернулась. — Право было. Но ты мог мне сказать. Сразу. Когда мы начали… сейчас. Я имею право знать. — А зачем тебе знать? Чтобы ревновать меня к прошлому? К девочке, которую я сам почти не помню? — Почти не помнишь? — Полина горько усмехнулась. — А фото ты зачем хранишь? Дима встал. Подошёл к ней. — Я не храню. Оно в альбоме, который я смотрел в последний раз года два назад. Оно просто там лежит. Как миллион других вещей, которые не имеют значения. — Для тебя не имеют. А для меня имеют. — Полин, — он взял её за плечи, развернул к себе. — Посмотри на меня. Я здесь. С тобой. Я не с Викой, не с кем-то ещё. Я с тобой. Разве этого недостаточно? Она посмотрела ему в глаза. Хотелось верить. Очень хотелось. Но внутри что-то царапалось — маленькое, гадкое, голодное. — Я боюсь, — прошептала она. — Я боюсь, что у тебя была жизнь без меня. Что ты мог быть счастлив без меня. А я… я не могла. Я ждала. Каждый день. Каждый дурацкий день. А ты… — Не был счастлив, — сказал Дима твёрдо. — Ни дня. Вика была попыткой. Неудачной. Я смотрел на неё и видел тебя. Я сравнивал каждую с тобой. И никто не выигрывал. Потому что ты — ты. А они — просто тени. — Почему ты не сказал мне об этом раньше? — Потому что стыдно! — он отпустил её плечи, провёл руками по лицу. — Потому что я не горжусь тем, что пытался заменить тебя. Я злился на тебя, на Макса, на весь мир. И я был один. Ты понимаешь? Один. И мне было так больно, что я готов был на всё, лишь бы не чувствовать. Полина заплакала. Тихо, без всхлипов — только слёзы текли по щекам. — Мне всё равно больно, — сказала она. — Глупо, да? Больно от того, что было до нас. Хотя я не имею права. — Имеешь, — Дима взял её за руку. — Ты имеешь право на любую боль. Но давай не будем убивать наше «сейчас» из-за того, что было «тогда». Я здесь. Я с тобой. Я не уйду. Разве этого недостаточно? Полина смотрела на их переплетённые пальцы. Свои — холодные, дрожащие. Его — тёплые, спокойные. — Достаточно, — сказала она наконец. — Просто… не делай мне больно. Пожалуйста. Я не выдержу второй раз. — Не сделаю, — он поднёс её руку к губам, поцеловал. — Клянусь. Ссора ушла. Не забылась — ушла. Оставила после себя усталость и странную лёгкость. Как после того, как почистишь старую рану — больно, но теперь она заживёт правильно. Вечер. Ковёр в комнате Полины. Свет не выключали. Полина сказала, что боится темноты, хотя на самом деле боялась не темноты — а того, что если выключить свет, реальность исчезнет. Плеер играл. Та самая песня — «Две пули». — Помнишь? — спросил Дима. — Как мы слушали её в гостинице? Думали, что умрём посреди ночи. — В смысле — как люди, которыми были, — закончила Полина. — Да. И мы умерли. Теперь мы другие. — Ты боишься будущего? — спросила девушка. — Боюсь, — признался Дима. — Но теперь не так. Раньше я боялся, что останусь один. Теперь я боюсь, что не смогу дать тебе столько, сколько ты даёшь мне. — Ты уже даёшь, — Полина повернула голову, посмотрела на него. — Ты даёшь мне право быть собой. Это дороже всего. Дима ничего не сказал. Просто сжал её руку крепче. Песня закончилась. Плеер замолчал. Тишина была такой густой, что слышно было, как за окном шуршат листья. — Мы дослушали ответ, — прошептала Полина. — Какой? — Что мы не умрём. Не сегодня. Не сейчас. Может, когда-нибудь. Но не сегодня. Дима улыбнулся в полутьме — свет всё ещё горел, но за окном давно была ночь. — Спокойной ночи, пуля. — Спокойной ночи, пуля. Они закрыли глаза. Плеер щёлкнул, перематывая кассету. Где-то далеко, в другой квартире, кто-то играл на пианино — гаммы, с пятого раза правильно. Полина заснула первой. Дима ещё долго смотрел на неё — на спутанные волосы, на ресницы, на губы, чуть приоткрытые во сне. Он думал о том, что счастье — это не когда всё идеально. Счастье — это когда можно быть собой рядом с другим человеком и знать, что тебя не прогонят. Он поцеловал её в макушку. Закрыл глаза. И тоже заснул. За окном шумел город. Кто-то спешил на ночную смену, кто-то возвращался из бара, кто-то просто не мог спать. А в маленькой комнате на шестом этаже, на выцветшем ковре, лежали двое. Между ними — старый плеер, две пули-ластика синий и красный и тишина, в которой больше не было боли. Они дослушали ответ. И поняли, что ответа, в общем-то, и не было. Было только «сейчас». И «сейчас» было прекрасным. «Мы думали, что самое трудное — это научиться умирать. Но оказалось, что труднее — научиться жить. Не выживать. Не терпеть. Не ждать. А просто жить. Смотреть на него и не бояться, что он исчезнет. Слушать его дыхание ночью и не проверять, дышит ли он. Мы только начинаем. И это страшно. Но это самый прекрасный страх в моей жизни», — Полина. «Она спит. Я пишу это в заметках, чтобы не забыть, как выглядит настоящее счастье. Оно не кричит. Оно лежит на старом ковре в невыключенном свете и дышит. Я думал, что пули — это про боль. А они оказались про любовь. Просто мы слишком долго целились, вместо того чтобы поймать», — Дима.