Очень жаль, что мы умрем. Но не сегодня

Конец августа. Последние дни лета. Лето кончалось. Оно было похоже на затянувшийся сон — долгий, тёплый, почти неправдоподобный. Полина и Дима прожили его так, как и обещали. Гуляли до полуночи. Смотрели глупые фильмы, лёжа на ковре в её комнате. Ели мороженое на скамейке у фонтана, пока у того не сломалась подсветка и городские службы неделю чинили её. Ссорились из-за ерунды — какой фильм смотреть, чья очередь заваривать чай, кто громче храпит, оба отрицали, что храпят. Мирились через пять минут, потому что держать обиду дольше было просто глупо. Дилара дразнила их: — Вы как старички, честное слово. Всё лето вместе — и не надоели друг другу? — Не надоели, — ответил Дима. — Даже чуть-чуть? — не унималась подруга. — Даже чуть-чуть, — подтвердила Полина. Дилара закатила глаза, но улыбнулась. Она была рада за них. Все были рады. Кроме одного, но о нём никто не вспоминал. Тридцать первое августа Полина проснулась от того, что сердце колотилось где-то в горле. Она села на кровати, обхватила колени руками. За окном было серое утро — последнее утро лета. Завтра Дима уезжал в Нижний. Через три дня она ехала в общежитие при художественном училище — в их городе, но это не имело значения, потому что его уже не будет рядом. Она взяла телефон. Полина (07:15): «Ты спишь?» Ответ пришёл через секунду. Дима (07:15): «Нет. Думаю о тебе» Полина (07:16): «Я тоже» Дима (07:16): «Встретимся у фонтана? В последний раз» Полина (07:16): «В последний раз перед первым разом» Дима (07:17): «Что?» Полина (07:17): «Потом поймёшь» У фонтана. Последний раз перед первым разом. Фонтан работал. Вода переливалась на солнце — последнем августовском солнце, ещё тёплом, но уже не летнем. Скамейка была свободна. Дима сидел на ней, сжимая в руке два стаканчика кофе — её латте с карамелью, свой чёрный. — Привет, пуля, — сказал он, когда она подошла. — Привет, пуля, — ответила она, садясь рядом. Он протянул кофе. Она взяла. Пальцы не дрожали — удивительно, потому что внутри всё дрожало. — Ты сказала «в последний раз перед первым разом», — напомнил Дима. — Что это значит? — Это значит, что сегодня мы прощаемся с одним — с летом, со школой, с тем, что мы были каждый день вместе. А завтра начинается другое — новое, неизвестное. И это «другое» будет первым разом. — Первым разом на расстоянии? — Первым разом, когда мы будем проверять, насколько мы сильные, — сказала Полина. — Я верю, что выдержим. А ты? Дима посмотрел на фонтан. Вода блестела, разбиваясь на тысячи мелких капель. — Я не знаю, — признался он. — Но я хочу попробовать. — Этого достаточно. Она взяла его за руку. Он сжал её в ответ. Они сидели так долго — пока кофе не остыл, пока солнце не поднялось выше, пока мимо не прошла та же старушка с собакой. — Молодёжь, — сказала старушка. — Опять вы. Не надоело? — Не надоело, — ответили они хором. Старушка покачала головой и пошла дальше. А они засмеялись — легко, свободно, как будто завтра не было. Но завтра было. Первое сентября.  На вокзале было шумно. Люди с чемоданами, цветами, детьми. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то опаздывал на поезд, который уже подали. Дима стоял у билетного автомата с рюкзаком за плечами и гитарой в чехле. Рядом — Лёха. Полина пришла с Диларой. Её мама была на работе — не могла отпроситься, но перед выходом обняла дочь и сказала: «Передай ему, что я в него верю». Они стояли друг напротив друга. Метр. Всего метр, который казался вечностью. — Ну что, — сказал Дима. — Приехали. — Приехали, — ответила Полина. — Ты не плачь. — Я и не плачу, — соврала она, потому что слёзы уже стояли в глазах. — Я буду писать каждый день. Звонить. Видеозвонки по ночам. — Ты будешь занят. Учёба, новые друзья. — Ты важнее. — Не говори глупостей. — Это не глупости, — он шагнул вперёд, взял её лицо в ладони. — Это правда. Ты важнее. Всегда. Она не выдержала. Слёзы потекли по щекам — быстро, горячо, беспомощно. — Я тоже буду писать, — сказала она сквозь них. — И звонить. И приезжать. Каждый месяц. — Каждые две недели, — поправил он. — Каждую неделю, — сказала она. Он улыбнулся. Поцеловал её — легко, как будто обещая, что это не последний раз. — Объявляют посадку, — сказали Дилара с Лёхой. — Барс, тебе пора. Дима обнял их. Коротко, крепко. Потом снова повернулся к Полине. — Держать слово, — сказал он. — Держать слово, — ответила она. Он ушёл. Не оглядываясь — она знала, что если оглянется, то не уйдёт. Полина смотрела ему в спину, пока он не скрылся в толпе. Потом ещё долго стояла у выхода на перрон, глядя на удаляющийся поезд. Дилара обняла её за плечи. — Он вернётся, — сказала подруга. — На каникулы. И ты к нему приедешь. Это не навсегда. — Я знаю, — сказала Полина. — Просто… больно. — Значит, любишь по-настоящему, — сказал Лёха. — А настоящая любовь всегда немного болит. Они пошли к выходу. Полина обернулась один раз. Поезд уже ушёл. Перрон опустел. Она достала телефон. Полина (12:45): «Ты сел?» Ответ пришёл через минуту. Дима (12:46): «Да. Уже еду. И уже скучаю» Полина (12:46): «Я тоже» Дима (12:47): «Не плачь» Полина (12:47): «А если уже?» Дима (12:47): «Тогда я тоже. Только тихо, чтобы соседи по купе не видели» Она улыбнулась сквозь слёзы. Сунула телефон в карман. Выдохнула. И пошла домой. Осень. Письма, звонки, жизнь на расстоянии. Сентябрь был самым тяжёлым. Полина привыкала к общежитию — к соседке, которая храпела по ночам, к очереди в душ по утрам, к дешёвым макаронам, которые приходилось варить в кружке, потому что кастрюлю украли в первую же неделю. Дима привыкал к лекциям, к новым друзьям, к тому, что в группе была какая-то Саша, которая слишком часто писала ему в мессенджере по учебным вопросам. Полина ревновала, но старалась не показывать. Они созванивались каждый вечер. В 21:00, после занятий, когда оба добирались до общаги. Иногда говорили часами — про учёбу, про новых знакомых, про глупые истории. Иногда молчали — просто смотрели друг на друга через экран и слушали дыхание. — Ты устала, — говорил Дима. — Да, — отвечала Полина. — Ложись спать. — Не хочу. Хочу на тебя смотреть. — Я никуда не денусь. — Обещаешь? — Обещаю. Октябрь был легче. Они нашли ритм. Полина научилась готовить суп на общей кухне и подружилась с соседкой — та оказалась не такой уж страшной, просто у неё был синдром беспокойных ног. Дима сдал первую сессию досрочно и нашёл подработку — играл в метро на гитаре, зарабатывал на билеты к Полине. Они договорились, что он приедет на ноябрьские праздники. Полина считала дни. Ноябрь. Встреча. Она ждала его на том же вокзале, где они прощались два месяца назад. В руках — термос с горячим чаем и плед. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышат все вокруг. Поезд прибыл по расписанию. Пассажиры выходили — усталые, сонные, с чемоданами и детьми. А потом вышел он. Дима похудел. Или показалось? Волосы стали длиннее, под глазами круги — ночные поезда не добавляют здоровья. Но он улыбался. Улыбался так, как улыбаются только когда видят того, кого не видели сто лет. — Привет, пуля, — сказал он. — Привет, пуля, — ответила она. Они стояли и смотрели друг на друга. Метр. Как тогда. Но теперь Полина не ждала — она шагнула первая. Объятие было крепким, почти до боли. Дима пах поездом и корицей — тем самым гелем для душа, который она помнила. Она уткнулась лицом ему в шею и не могла оторваться. — Я скучал, — сказал он в её волосы. — Я тоже, — сказала она. — Ужасно. — Невыносимо. Он отстранился, посмотрел на неё. Глаза были влажными — или это блики от вокзальных фонарей? — Ты плакал? — спросила Полина. — Нет, — соврал Дима. — У меня аллергия на осень. — На осень? — Да. На листья. На холод. На то, что тебя нет рядом. Она засмеялась. Он поцеловал её — прямо посреди вокзала, под объявление о прибытии следующего поезда, под взглядами уставших пассажиров. Им было всё равно. Три дня счастья Они гуляли по городу, как раньше. Ходили к фонтану — тот уже не работал, воду слили на зиму. Сидели на скамейке, укрывшись пледом, пили чай из термоса и смотрели на замёрзшие деревья. — Ты знаешь, — сказала Полина. — Я думала, что будет хуже. — Что будет хуже? — Расставание. Я думала, что не выдержу. Что буду плакать каждый день. Что перестану есть, перестану рисовать. — А что на самом деле? — А на самом деле — я просто жила. Знала, что ты вернёшься. Что мы увидимся. Что это не навсегда. Дима взял её за руку. Их пальцы переплелись — привычно, как будто и не было этих двух месяцев. — А я думал, что ты меня разлюбишь, — признался он. — Что найдёшь кого-то в общаге. Какого-нибудь художника с бородой и в берете. — Ты идиот, — сказала Полина. — Я ненавижу бороды. И береты. — А меня ты ненавидишь? — Тебя я люблю. Даже когда ты говоришь глупости. Особенно когда ты говоришь глупости. Он улыбнулся. Притянул её к себе. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Даже когда ты ворчишь. Особенно когда ты ворчишь. Они сидели так до темноты. А потом пошли к ней в родной дом — мама уехала в командировку, так что можно было шуметь и не бояться, что кто-то войдёт. Плеер играл. Та самая песня. «Две пули». — Мы умрём когда-нибудь? — спросила Полина, лёжа на ковре и глядя в потолок. — Умрём, — ответил Дима. — Но не сегодня. — И не завтра? — И не завтра. И не послезавтра. И не через год. — А через десять лет? — А через десять лет мы будем сидеть на этой скамейке у фонтана и вспоминать, как мы были молодыми и глупыми. — А через двадцать? — А через двадцать мы будем учить нашего ребёнка держать слово. Полина повернула голову. Посмотрела на него. — Ты серьёзно? — Я серьёзно, — он тоже повернулся. Их лица были в нескольких сантиметрах. — Я серьёзен как никогда. Я хочу, чтобы ты была в моём будущем. Всём. Каждом. — Даже если оно страшное? — Даже если оно страшное. Особенно если оно страшное. Потому что с тобой мне нечего бояться. И тебе со мной — тоже. Она поцеловала его. Долго. Медленно. Так, чтобы запомнить на все следующие два месяца до его следующего приезда. Прощание на вокзале. Снова. Ноябрьские праздники кончились. Диме нужно было возвращаться — сессия, подработка, жизнь. Они стояли на том же перроне, где встречались три дня назад. Теперь он уезжал. И это было не легче, чем в первый раз. — Не плачь, — сказал Дима. — Я и не плачу, — Полина вытирала слёзы рукавом куртки. — Ты плачешь. — Это аллергия. — На что? — На то, что ты уезжаешь. Он обнял её. Крепко. Так, чтобы она чувствовала, что он вернётся. — Через два месяца, — сказал он. — На каникулы. — Два месяца — это вечность. — Это не вечность. Это два месяца. Мы справимся. Мы уже справились. — Да, — прошептала она. — Мы справились. — Держать слово? — спросил он. — Держать слово, — ответила она. Он поцеловал её в лоб. Взял гитару, рюкзак. И ушёл. На этот раз он оглянулся. Один раз. В самом конце перрона. Махнул рукой. Полина махнула в ответ. Поезд тронулся. Она смотрела, как он уходит вдаль — сначала медленно, потом быстрее, потом совсем исчез. Она достала телефон. Полина (14:30): «Я люблю тебя» Ответ пришёл через минуту. Дима (14:31): «Я люблю тебя больше» Полина (14:31): «Спорить будем при встрече» Дима (14:32): «Договорились» Февраль. Снова встреча. Они придумали традицию: каждый приезд отмечать у фонтана. Даже зимой, когда тот не работал, даже в метель, даже если на улице минус двадцать. Февральским вечером они сидели на скамейке, укутанные в плед, и смотрели на замёрзшую воду. — Слушай, — сказала Полина. — А ведь мы справились. — Справились с чем? — С расстоянием. С разлукой. С тем, что нас нет рядом. Мы всё ещё вместе. Мы всё ещё любим друг друга. — Ты удивлена? — спросил Дима. — Немного. Я думала, будет тяжелее. — Было тяжело. Но мы справились. — Потому что мы умеем держать слово, — сказала Полина. — Потому что мы научились любить тихо, — добавил Дима. — Потому что мы умирали и воскресали, — закончила Полина. Он поцеловал её. Снег падал на плечи, на волосы, на ресницы. А им было тепло. Май. Конец первого курса. Они приехали домой почти одновременно — Полина на день раньше, Дима на день позже. Встретились на вокзале, как всегда. Обнялись, как будто не виделись вечность, хотя виделись в феврале. — Ну что, — сказал Дима. — Первый курс — готово. — Готово, — подтвердила Полина. — Ты не передумала? — Насчёт чего? — Насчёт нас. Полина посмотрела на него. За этот год он изменился. Стал увереннее, взрослее. Но глаза остались теми же — тёплыми, чуть грустными, её. — А ты? — спросила она. — Я — нет, — сказал Дима. — Я ни разу не передумал. Даже когда было тяжело. Даже когда мы ссорились. Даже когда Саша… — Саша? — Полина прищурилась. — Саша ничего. Просто училась со мной в группе. Я тебе говорил. — Ты говорил. Но я всё равно ревновала. — Зря. — Знаю. Но не могла ничего с собой поделать. Он взял её за руку. — Значит, не передумала? — Не передумала, — она улыбнулась. — Я люблю тебя. И кажется, это навсегда. — Кажется? — Я уверена. Но боюсь сглазить. Он засмеялся. Поцеловал её. Прямо на вокзале, под объявление о прибытии поезда из Москвы. — Пойдём к фонтану? — спросил он. — Пойдём, — сказала она. — Он уже должен работать. Фонтан работал. Вода переливалась на солнце — весеннем, тёплом, обещающем лето. Скамейка была свободна. Они сели. — Помнишь? — спросил Дима. — Два года назад мы сидели здесь и боялись даже смотреть друг на друга. — Помню, — сказала Полина. — Я думала, что ты меня ненавидишь. — А я думал, что ты меня ненавидишь. — А на самом деле мы просто любили. — Слишком сильно. Слишком громко. Слишком тихо. Она положила голову ему на плечо. Он обнял её. — Что теперь? — спросила она. — Теперь — лето, — сказал Дима. — А потом — второй курс. А потом — третий. А потом — выпускной. А потом — жизнь. — Ты не боишься? — Нет. Потому что ты рядом. — Я всегда буду рядом, — сказала Полина. — Даже когда не рядом. Он не ответил. Просто сжал её руку крепче. Через три года Они сидели на той же скамейке у фонтана. Июль. Жара. Фонтан работал, дети бегали под водой, смеялись. Где-то играла музыка — та самая, которую они слушали когда-то на старом плеере. Плеер лежал в рюкзаке Полины. Она не выбросила его. И никогда не выбросит. — Ты знаешь, — сказал Дима. — Мы обещали друг другу, что будем держать слово. И мы сдержали. — Сдержали, — подтвердила Полина. — Четыре года. Школа, расстояние, ссоры, примирения. И мы всё ещё здесь. — И мы всё ещё вместе. — А помнишь песню? — спросил он. — «Мы умрём где-то посреди ночи». — Помню, — она улыбнулась. — Мы не умерли. — Не умерли, — согласился Дима. — Но могли бы. — Могли бы. Но не захотели. Он достал из кармана два ластика — синий и красный. Потёртые, старые, но всё ещё целые. — Пули, — сказал он. — Наши пули. Они так и не выстрелили. — Потому что мы научились их ловить, — сказала Полина. Она взяла синий ластик. Положила на ладонь. Посмотрела на него. — Знаешь, что я поняла за эти годы? — спросила она. — Что? — Что любовь — это не когда всё идеально. Любовь — это когда вы оба знаете, что всё может разбиться в любой момент. Но вы всё равно держитесь. Потому что держать друг друга важнее, чем бояться потерять. Дима молчал. Смотрел на неё. — Я люблю тебя, Полина, — сказал он. — Я любил тебя, когда мы были детьми. Любил, когда мы ненавидели друг друга. Любил, когда нас разлучали. Люблю сейчас. Буду любить всегда. — Докажи, — прошептала она. — Как? — Поцелуй меня. Прямо здесь. Прямо сейчас. Под этот дурацкий фонтан. Чтобы все видели. Он поцеловал её. Долго. Нежно. Так, как целуют, когда знают, что впереди — целая жизнь. Дети бегали вокруг. Кто-то свистнул. Старушка с собакой, проходя мимо, покачала головой: — Молодёжь… — начала она, но потом узнала их. — А, это вы. Ну тогда ладно. Целуйтесь, целуйтесь. Я уже привыкла. Они оторвались друг от друга и засмеялись. — Она нас запомнила, — сказала Полина. — Как такое забудешь, — ответил Дима. Он взял её за руку. Она положила голову ему на плечо. Фонтан шумел. Солнце светило. Плеер в рюкзаке играл ту самую песню — про пули, про ночь, про любовь, которая сильнее смерти. Потому что они знали: умрут они когда-нибудь. Но не сегодня. Им было страшно. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда поезд увозил его в другой город, а она оставалась на перроне с мокрыми щеками. Но они держались. Держали слово, данное друг другу на старой скамейке у фонтана. Держали, даже когда мир летел в тартарары. Даже когда хотелось сдаться. Даже когда казалось, что сил больше нет. А потом оказывалось, что силы есть. Потому что любовь — это не магия. Это работа. Это выбор. Это умение прощать, верить, ждать. Они научились этому. Сначала умирать, потом — жить заново. И если кто-то спросит их, в чём секрет — они улыбнутся и покажут два старых ластика. Синий и красный. Пули, которые никогда не выстрелили. Потому что их поймали.