Часть 10

«В физике точка кипения — это температура, при которой жидкость превращается в пар. В отношениях — это тот самый момент, когда сдержанность заканчивается и начинается извержение. Лазарев и Павлова подошли к этой точке вплотную. Искра упала в бензин. И теперь им предстояло узнать, что останется после пожара».

--- Ординаторская. Раннее утро. Костя пришёл на работу за час до планёрки — небывалое для него дело. Обычно он появлялся за пять минут, шумный, взъерошенный, с вечной улыбкой и двумя стаканчиками кофе. Сегодня он вошёл тихо, не насвистывая, и в руках у него был только один стакан — для себя. Он плохо спал, голова гудела, а настроение было таким же серым, как мартовское небо за окном. В ординаторской уже сидели Брагин с Куликовым, обсуждая ночную смену. Брагин, как всегда, размахивал руками и вещал на всё помещение: — ...и вот этот алкаш, которого привезли с ножевым, вдруг вскакивает с каталки и орёт: «Я Бэтмен!». Санитары его ловят, он вырывается, капельница летит в одну сторону, он — в другую. Я ему: «Дорогой, ты не Бэтмен, ты пациент с колотой раной, лежи спокойно!». А он: «Бэтмен не сдаётся!». — И что? — лениво спросил Куликов. — Пришлось фиксировать. Втроём. Дезориентирован был в пространстве, в времени и в своей супергеройской сущности. Брагин заметил Костю и тут же переключился: — О, Костик! Ты чего такой хмурый? Опять Павлова? Что, после дачи у вас медовый месяц закончился? — Олег, не начинай, — буркнул Костя, опускаясь на стул и открывая папку с карточками. — А я и не начинаю, — Брагин подсел ближе. — Просто интересуюсь. Вчера ты сиял, как начищенный самовар, а сегодня — как в воду опущенный. — Устал. Плохо спал. — Плохо спал, — передразнил Брагин. — Знаем мы, почему плохо спал. Уж не Ирина ли Алексеевна тебе снилась? Костя резко захлопнул папку. — Олег, я тебя по-хорошему прошу: заткнись. У меня нет настроения. Брагин, поняв, что шутки кончились, поднял руки в примирительном жесте. — Всё-всё, молчу. Но ты это... Костик, не принимай близко к сердцу. Она такая со всеми. — Со мной особенно, — тихо ответил Костя. Вошла Нина Дмитриевна с кипой историй болезни. Она сразу заметила напряжённую спину Кости и отсутствие второго стаканчика кофе. Подошла, положила перед ним карточку. — Константин Германович, вы сегодня рано. — Бессонница, — он натянуто улыбнулся. Нина Дмитриевна задержала на нём свой всезнающий взгляд. — Ирина Алексеевна тоже рано сегодня пришла. И тоже выглядит... невыспавшейся. Костя ничего не ответил, но внутри что-то ёкнуло. Она тоже не спала. Думала о чём-то. Или о ком-то. Ровно в восемь сорок пять дверь открылась, и вошла Павлова. У Кости перехватило дыхание. Она выглядела безупречно — тёмно-серый костюм, белый халат, волосы в тугом пучке, — но под глазами залегли тени, которые не мог скрыть даже макияж. Она не смотрела на него. Она вообще ни на кого не смотрела. — Доброе утро, коллеги, — произнесла она ледяным тоном, занимая место во главе стола. — Планёрка начинается. Пастухов, сводку за ночь. Планёрка прошла в ускоренном режиме. Павлова раздавала поручения резко, как пощёчины, никого не хвалила, никому не улыбалась. Когда дошла очередь до Кости, она на мгновение подняла глаза, но тут же опустила их в бумаги. — Лазарев, сегодня у нас пациентка с сочетанной травмой. Привезли час назад, состояние тяжёлое. Разрыв селезёнки, внутреннее кровотечение, подозрение на повреждение грудной аорты. Вы берёте её. — Понял, Ирина Алексеевна. — Я буду ассистировать. Случай слишком серьёзный, чтобы доверять его кому-то одному. Костя сжал челюсти. «Кому-то одному» — это был камень в его огород. — Как скажете, Ирина Алексеевна. — Вот и договорились. Все свободны. Все начали расходиться. Костя задержался, делая вид, что перебирает бумаги, но Павлова, казалось, совсем забыла о нём. Она что-то обсуждала с Пастуховым, кивая и не поднимая головы. Костя постоял ещё мгновение и вышел. --- Приёмный покой. Пациентка. Пациентка — женщина лет сорока пяти — поступила час назад после серьёзного ДТП на МКАДе. Снимки КТ показывали множественные повреждения брюшной полости, разрыв селезёнки и подозрительное расширение на границе грудной аорты — возможный надрыв интимы, который в любой момент мог превратиться в фатальное расслоение. Костя стоял у монитора, просматривая снимки, и чувствовал, как внутри нарастает тревога. Случай был именно таким, какие он любил: сложным, рискованным, на грани возможного. Но сейчас его мысли занимало другое. Как он будет работать с ней? Как стоять рядом и делать вид, что ничего не было? Что он не смотрел на неё у костра, не завязывал ей шнурки, не... — Лазарев. Она возникла за его спиной беззвучно, как призрак. Он вздрогнул. — Я просмотрела снимки, — сказала Павлова, игнорируя его реакцию. — Предлагаю сначала стабилизировать гемодинамику в реанимации, и только потом брать на стол. — Не согласен. Она медленно повернула голову. — Простите? — Я не согласен, Ирина Алексеевна, — Костя старался, чтобы голос звучал ровно. — У неё надрыв интимы аорты. Если мы будем ждать, пока она стабилизируется, аорта может расслоиться в любой момент. Тогда мы её потеряем. Нужна немедленная операция: лапаротомия с ревизией брюшной полости и параллельная ангиография. Гибридный доступ. Павлова скрестила руки на груди. — Гибридный доступ — это риск. У нас нет достаточно опыта в этой методике. А пациентка не в том состоянии, чтобы на ней экспериментировать. — Это не эксперимент, — Костя чувствовал, как внутри закипает гнев. — Это её единственный шанс. Протокол предписывает сначала реанимацию, но протокол написан для средних случаев. А это — не средний. — Мы следуем протоколу, Лазарев. — Протокол её убьёт! — Лазарев, — её голос стал ещё холоднее, — я сказала: решение принято. Пациентка — в реанимацию. Операция — через два часа, если состояние позволит. Точка. Она развернулась и вышла. Костя остался стоять, чувствуя, как кровь стучит в висках. Точка. Она сказала «точка». Как будто он — пустое место. Как будто его мнение ничего не значит. «Ну уж нет, — подумал он. — Так не пойдёт». --- Кабинет Павловой. Конфликт. Он ворвался в её кабинет без стука. Она подняла голову от бумаг, и в её взгляде промелькнуло удивление — быстро, на долю секунды, — а потом лёд снова сомкнулся. — Лазарев, я не разрешала вам входить. Что вы себе позволяете? — А что вы себе позволяете? — он стоял напротив её стола, сжав кулаки. — Вы даже не выслушали меня до конца! Вы просто отмахнулись, как от назойливой мухи! — Я выслушала. И приняла решение. — Плохое решение! — он почти кричал. — Вы принимаете решения, как тиран, а не как врач! Вы никого не слушаете! Вы всем говорите «точка», будто вы — истина в последней инстанции! Она медленно встала. Её лицо оставалось непроницаемым. — Закончили? — Нет, не закончил! — он рубанул рукой воздух. — Вы думаете, что если вы главврач, то вам всё можно? Думаете, что вы одна знаете, как правильно? А вы просто стерва, Ирина Алексеевна! Вы никого к себе не подпускаете! К вам на кривой козе не подъедешь! Вы дура, если думаете, что ваши протоколы спасут всех пациентов! Дура! Он выкрикнул последнее слово и осёкся, тяжело дыша. В кабинете повисла звенящая тишина. Павлова смотрела на него. Её лицо было бесстрастным, как мрамор. Она не дрогнула, не отвела взгляд, не покраснела от гнева. Она просто ждала, когда он выдохнется. — Закончили? — повторила она, когда он замолчал. — Да, — выдохнул он. — Хорошо. Тогда я скажу. Вы, Лазарев, талантливый хирург. Но вы не умеете держать себя в руках. Вы вспыхиваете, как спичка, и сгораете быстрее, чем успеваете подумать. Хотите знать, кто вы для меня в данный момент? — она сделала паузу. — Вы клоун. Клоун, который орёт, размахивает руками и думает, что это кого-то убедит. А теперь — вон отсюда. Последние слова она произнесла тихо, но с такой уничтожающей силой, что Костя отшатнулся, будто получил пощёчину. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но передумал. Развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Павлова осталась стоять. Её лицо по-прежнему ничего не выражало. Но когда она опустила взгляд на стол, её пальцы, сжимавшие край столешницы, побелели. Это был единственный признак того, что скандал её задел. --- Ординаторская. После скандала. Костя влетел в ординаторскую, как ураган. Брагин и Куликов, сидевшие за столом, одновременно подняли головы. — Костик? — осторожно начал Брагин. — Ты чего? — Ничего! — Костя схватил со стола свою кружку и с силой швырнул её в раковину. Кружка разлетелась на осколки. — Всё отлично! Просто прекрасно! — Костик, успокойся, — Куликов встал. — Что случилось? — Ничего! — Костя мерил шагами комнату, как загнанный зверь. — Просто мне только что сказали, что я клоун! Клоун, который орёт и размахивает руками! И я ничего не могу с этим сделать! — Кто сказал? — спросил Брагин, хотя уже догадывался. — Павлова! — Костя резко остановился. — Она просто... она невозможна! Она... она!.. — Костик, — Брагин подошёл и положил руку ему на плечо, — ты наговорил ей гадостей, да? — Она первая начала! Вернее, она вообще ничего не начала! Она просто слушала и молчала, а потом сказала это своё «клоун» и выгнала! — А ты назвал её дурой? — уточнил Куликов. Костя замолчал. — Кажется, назвал, — пробормотал он. — И стервой? — И стервой. — Ну, поздравляю, — Брагин развёл руками. — Ты только что собственноручно подписал себе увольнение. Или, как минимум, очень долгую ссылку в приёмный покой. Костя опустился на стул и закрыл лицо руками. — Я не хотел. Просто она... она так холодна. Так отстранена. После всего, что было на даче, она снова стала железной леди. А я не могу. Не могу так. — Понимаю, — тихо сказал Куликов. — Но ты выбрал не лучший способ донести это до неё. Дверь открылась, и вошла Нина Дмитриевна. Она сразу всё поняла, бросив взгляд на осколки кружки в раковине и на поникшего Костю. — Константин Германович, — сказала она спокойно, — выйдите в коридор. На пару слов. Он нехотя поднялся и вышел за ней. В коридоре было тихо и пусто. Нина Дмитриевна остановилась у окна и посмотрела на серое небо. — Я слышала ваш разговор. Точнее, то, как кричали вы. — Весь Склиф, наверное, слышал, — горько усмехнулся Костя. — Возможно. Но не в этом дело. Константин Германович, — она повернулась к нему, — вы думаете, она не слушает? Ошибаетесь. Она слушает. Каждое слово. И каждое ваше слово, брошенное сегодня, она запомнила. Не потому, что она стерва. А потому, что ей не всё равно. — Если ей не всё равно, почему она так... — Потому что она боится, — перебила Нина Дмитриевна. — Вы же умный человек, Константин Германович. Вы должны понимать: она столько лет жила в броне, что не знает, как из неё выйти. И самое страшное для неё — что кто-то попытается эту броню снять. Особенно вы. Костя молчал. Нина Дмитриевна продолжила: — Не рубите сплеча. Дайте ей время. Она упрямая, но вы тоже. И вы нужны ей. Даже если она сама этого ещё не поняла. — Спасибо, Нина Дмитриевна, — тихо сказал он. Она кивнула и ушла. Костя остался стоять в пустом коридоре, глядя в окно. --- Операционная. Через два часа пациентке стало хуже. Аорта начала расслаиваться, как и предсказывал Костя. Павлова, получив срочный вызов, сама дала команду готовить операционную. Они работали вместе в гробовой тишине. Павлова — холодная, собранная, без единого лишнего слова. Костя — напряжённый, но сосредоточенный. Их руки двигались слаженно, как всегда. Годы работы в одной команде не прошли даром. — Зажим Сатинского, — коротко бросал он. Она подавала, не говоря ни слова. В критический момент, когда открылось кровотечение из повреждённой селезёночной артерии, Костя принял мгновенное решение. — Меняю тактику. Нужна эмболизация. Павлова на секунду замерла. Потом молча подала катетер. Он почувствовал: она доверяет ему. Несмотря ни на что. Операция продлилась четыре часа. Когда последний шов был наложен, а показатели стабилизировались, Костя стянул перчатки и выдохнул. — Пациентка будет жить, — констатировала Павлова. — Да. Они разошлись, не глядя друг на друга. --- Кабинет Павловой. Вечер. Вечером Костя купил два стаканчика кофе. Он долго стоял в коридоре у её кабинета, прежде чем решился постучать. Вошёл, не дожидаясь ответа. Она сидела за столом, просматривая какие-то бумаги. Увидев его, подняла голову. — Лазарев. Я вас не вызывала. — Знаю. — Он поставил перед ней стаканчик. — Это кофе. Вы сегодня устали. Она посмотрела на стаканчик, потом на него. — Если вы думаете, что кофе компенсирует то, что вы назвали меня дурой... — Не компенсирует, — перебил он. — Я не извиняюсь. По крайней мере, не так. Я пришёл по делу. Она прищурилась. — По какому? — У меня есть идея. По лечению сочетанных сосудистых травм при политравме. Методика гибридного доступа — лапаротомия плюс эндоваскулярный контроль. Я считаю, это может снизить летальность при разрывах аорты в сочетании с абдоминальной травмой. Мне нужна ваша помощь как сосудистого хирурга. Это может стать совместным проектом. Она смотрела на него и молчала. Он старался говорить ровным, холодным тоном — никаких эмоций, никаких намёков на то, что случилось между ними. Только профессионализм. — Изложите в письменном виде, — наконец ответила она. — Я посмотрю. — Хорошо, — он кивнул и развернулся, чтобы уйти. — Лазарев. Он обернулся. — Кофе... спасибо. Она сказала это так тихо, что он почти не расслышал. Но он услышал. И, не улыбаясь, просто кивнул и вышел. --- Финал. Кабинет Павловой. Ирина осталась одна. Она смотрела на стаканчик кофе, от которого поднимался тонкий пар. Потом перевела взгляд на чистый лист бумаги перед собой. Взяла ручку. Вверху вывела: «Проект. Гибридный доступ при сочетанных травмах». Задумалась. Потом начала писать. --- Квартира Кости. Поздний вечер. Костя сидел на кухне. Илья давно уснул. Перед ним лежали наброски — схемы, расчёты, выписки из статей. Он работал над проектом уже несколько недель, но только сегодня решился показать его ей. Он думал о сегодняшнем скандале. О том, как она назвала его клоуном. И о том, как она приняла его идею. Без сарказма, без едких комментариев. Просто: «Изложите в письменном виде». «Мы с тобой похожи, Ирина Алексеевна, — подумал он, глядя в тёмное окно. — Ты прячешься в работе. И я теперь тоже буду прятаться в работе. Посмотрим, к чему это приведёт». Он ещё не знал, что это приведёт их в Казань. Вдвоём. На конференцию. И что там, вдали от Склифа, всё изменится. Но это была уже совсем другая история.