Часть 19

«Прошлое имеет свойство возвращаться. Оно стучится в двери, ложится на стол нежеланными бумагами, звучит в телефонных звонках. Для Ирины Павловой прошлое всегда было источником боли. Но теперь к старой боли добавилась новая угроза — и эта угроза целилась не только в неё, но и в человека, который стал ей слишком дорог».

--- Кабинет Павловой. Раннее утро. Ирина пришла в Склиф затемно. Ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями, просмотреть сводки, подготовиться к планёрке. Она прошла через пустой коридор, кивнула охраннику и открыла дверь в свой кабинет. Максим Юрьевич уже ждал её. Он сидел в приёмной с папкой в руках, и его лицо выражало ту особую, вежливую предупредительность, которая бесила Павлову больше, чем открытое хамство. — Доброе утро, Ирина Алексеевна, — он поднялся, прижимая папку к груди. — Вы сегодня рано. — Доброе утро, Максим Юрьевич, — она остановилась, не дойдя до двери кабинета. — Что у вас? — Я подготовил кое-какие документы, — он протянул ей папку. — Это копия жалобы, поступившей в Минздрав. От родственников пациента, которого оперировал Константин Германович перед вашей поездкой в Казань. Ирина взяла папку. Её пальцы сжались на картонной обложке с такой силой, что побелели костяшки. Она открыла её и пробежала глазами. Жалоба. Официальная. Сформулированная юридически грамотно, с указанием конкретных нарушений, допущенных, по мнению заявителей, Лазаревым. И — что было хуже всего — с прямым упоминанием её, Павловой. «Главный врач покрывает некомпетентного хирурга, состоя с ним в неподобающей личной связи». — Кто подал? — спросила она ледяным тоном. — Родственники пациента. Двоюродный брат, кажется. Но, Ирина Алексеевна, — Максим Юрьевич сделал паузу, — вы должны понимать, что эта жалоба может иметь серьёзные последствия. Не только для Константина Германовича. Для вас. — Я разберусь, — она захлопнула папку и посмотрела на него. — Это всё? — Да. Но я позволю себе заметить: если будет проведено служебное расследование, ваши... отношения с Константином Германовичем могут стать предметом обсуждения. — Наши отношения, — она произнесла это раздельно, — исключительно профессиональные. И если вы, Максим Юрьевич, пытаетесь намекать на что-то иное, я советую вам следить за своими формулировками. — Разумеется, Ирина Алексеевна, — он склонил голову. — Я ничего не имел в виду. Она вошла в кабинет и закрыла дверь перед его носом. Прислонилась к косяку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Потом подошла к столу, села и ещё раз перечитала жалобу. Каждое слово било точно в цель. Они знали, куда бить. Они знали о Казани. Они знали о «неподобающей связи». Кто-то сливал информацию. Кто-то следил за ними. И этот кто-то сидел сейчас в приёмной с вежливой улыбкой на лице. Она закрыла лицо руками и глубоко вздохнула, пытаясь справиться с гневом и тревогой. Но уже через минуту она выпрямилась, поправила причёску и вернула своему лицу привычное холодное выражение. Никто не должен видеть её слабость. Даже она сама. В дверь постучали. Вошла Нина Дмитриевна. Она сразу заметила бледность Павловой и папку на столе. Её всезнающий взгляд задержался на лице Ирины. — Ирина Алексеевна, вы сегодня бледная. Всё в порядке? — В полном, Нина Дмитриевна. Что у вас? — Сводка за ночь. Пациенты стабильны. Но я хотела сказать... — она замялась. — Я видела Максима Юрьевича утром. Он выходил из канцелярии с какими-то бумагами. И выглядел очень довольным. — Я знаю, — Ирина взяла сводку. — Я уже ознакомилась с его... бумагами. Спасибо, Нина Дмитриевна. Идите. Нина Дмитриевна кивнула и вышла. Но в дверях она задержалась. — Ирина Алексеевна, — сказала она, не оборачиваясь, — будьте осторожны. Этот человек играет в долгую. — Я знаю, — ответила Павлова. — Я тоже. --- Ординаторская. Утро. Костя пришёл раньше обычного. Он чувствовал: что-то случилось. Это было интуитивное ощущение — как в операционной, когда понимаешь, что пациент нестабилен, ещё до того, как мониторы покажут первые тревожные цифры. В ординаторской уже сидели Брагин и Куликов, обсуждая вчерашний футбольный матч. Нина Дмитриевна стояла у стойки, перебирая карточки. Когда Костя вошёл, она подняла голову и бросила на него тот самый взгляд. — Константин Германович, — тихо позвала она, когда он подошёл. — Да, Нина Дмитриевна? — Максим Юрьевич сегодня с утра был в кабинете Ирины Алексеевны. С папкой. Она вышла оттуда бледная. И до сих пор не выходила. Костя почувствовал, как внутри всё сжалось. — Что за папка? — Не знаю. Но, думаю, ничего хорошего. Он кивнул и уже направился к двери, когда в ординаторскую влетел Брагин. — Костик! — он был возбуждён. — Я только что видел этого хмыря из Минздрава в канцелярии. Он копировал какие-то бумаги. Целую стопку. И знаешь, что я заметил? Он не просто копировал — он сканировал. На свой личный флеш-накопитель. — Ты уверен? — Костя резко обернулся. — Абсолютно. Я стоял у него за спиной и делал вид, что жду своей очереди. Он меня не заметил. Костя переглянулся с Ниной Дмитриевной. Потом, не говоря ни слова, вышел из ординаторской и направился к кабинету Павловой. --- Кабинет Павловой. Разговор. Он постучал и, дождавшись разрешения, вошёл. Павлова сидела за столом, прямая, как струна, с лицом, закрытым привычной маской холода. Но он знал её достаточно, чтобы заметить: она бледна, под глазами залегли тени, а пальцы, сжимавшие ручку, дрожат. — Доброе утро, Ирина Алексеевна. — Доброе утро, Константин Германович. Что у вас? — Я слышал, Максим Юрьевич приходил. С какими-то бумагами. Она помолчала, потом подвинула к нему папку. — Читайте. Он взял папку, открыл. Пробежал глазами. Сначала — недоверие. Потом — гнев. Такой сильный, что у него потемнело в глазах. — Это ложь! — он почти выкрикнул, но сдержался. — Вы это знаете. Я сделал всё правильно. Пациент был слишком тяжёл, и... — Я знаю, — перебила она. — Дело не в правде. Дело в том, как это выглядит. Жалоба подана официально. В Минздрав. И в ней упоминается моё имя. Якобы я покрываю вас, потому что у нас... неподобающая связь. — Неподобающая связь, — повторил он. — Какая, к чёрту, связь? Мы работаем вместе! Мы сделали проект! Что в этом неподобающего? — То, что мы ездили в Казань вдвоём, — тихо сказала она. — То, что мы жили в одной гостинице. То, что мы... — она замолчала. — Что мы — что? — он шагнул ближе. — То, что кто-то видел нас вместе, — закончила она. — И сделал выводы. — Это смешно, — Костя покачал головой. — Это просто смешно! — Смешно? — она резко встала, и её глаза вспыхнули. — Вы думаете, мне смешно, Лазарев? Эта жалоба может стоить мне должности. А вам — врачебной лицензии. Вы это понимаете?! Он замолчал. Она стояла напротив него — в ярости, в страхе, в отчаянии. И он вдруг понял: она боится не за себя. За него. — Мы это докажем, — сказал он спокойно и твёрдо. — Вместе. Она подняла на него глаза. В них был страх. Но где-то глубоко, на донышке, ему почудилась надежда. — Вместе, — повторила она, и это слово прозвучало как обещание. --- Кафе на окраине Москвы. Максим Юрьевич и Алла Витальевна. — Жалоба подана, Алла Витальевна. — Хорошо. Очень хорошо. Но этого мало. Нужно, чтобы информация дошла до прессы. Не напрямую — через анонимные источники. Пусть напишут статью о «неподобающей связи» в одном из столичных НИИ. Без имён, но с узнаваемыми деталями. Чтобы все поняли, о ком речь. — Будет сделано. — И вот ещё что. Найдите кого-нибудь, кто может подтвердить их «связь». Медсестру, санитарку, кого угодно. Мне нужны свидетели. — Уже работаю над этим. — Работайте быстрее. Время идёт. --- Ординаторская. Поздний вечер. Кофе и забота. Костя нашёл Павлову в ординаторской. Она сидела за столом, обхватив голову руками, и выглядела так, будто не спала неделю. Перед ней лежали бумаги — те самые, которые он читал утром, — и на полях были сделаны пометки её почерком. Она искала выход. Пыталась найти юридические зацепки, фактические ошибки, что угодно, что могло бы опровергнуть жалобу. Он подошёл и молча поставил перед ней стаканчик с кофе. Она подняла голову, посмотрела на стаканчик, потом на него. — Откуда вы знаете, что мне это нужно? — Я всегда знаю, — он сел рядом, не слишком близко, но и не далеко. — Вы не обедали. И не ужинали. Только работали. — Работа помогает не думать, — она взяла стаканчик и сделала глоток. — Лазарев, почему вы всё ещё со мной? Я невыносимый человек. Я порчу жизнь всем, кто ко мне приближается. — Может, потому что я сам невыносимый, — он улыбнулся. — А может, потому что я не хочу от вас отдаляться. Ни на шаг. Она посмотрела на него, и в её глазах что-то дрогнуло. Он заметил, как в уголках собираются слёзы, которые она изо всех сил пыталась сдержать. — Вы же знаете, что это может кончиться плохо, — тихо сказала она. — Для нас обоих. — Знаю, — он пожал плечами. — Мне плевать. Он протянул ей салфетку. Она взяла её, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Она не отдёрнула руку. Он тоже. Они сидели так несколько секунд — дольше, чем позволяли любые протоколы, — и в этом молчании было больше близости, чем в любых словах. — Спасибо, — наконец сказала она, вытирая глаза. — За кофе. И за... то, что вы здесь. — Я всегда здесь, — ответил он. — Даже когда вы этого не замечаете. Она хотела что-то сказать, но в этот момент в коридоре раздались шаги. Она выпрямилась, вернула лицу привычное выражение. Момент был потерян. Но он знал: она не забудет. --- Склиф. Утро следующего дня. Статья. Костя нашёл статью утром, просматривая новостную ленту на телефоне. «Скандал в столичном НИИ: главврач покрывает любовника-хирурга?» — гласил заголовок. Без имён, но с деталями, которые не оставляли сомнений: «известный сосудистый хирург, недавно назначенная руководительница, совместная поездка на конференцию в Казань». Он почувствовал, как кровь закипает. Это был уже не просто удар. Это была публичная казнь. Он сорвался с места и, не помня себя, ворвался в кабинет Павловой. Она сидела за столом с таким же выражением лица, как вчера, — каменным и бледным. Перед ней лежала распечатка той же статьи. — Вы видели? — спросил он, задыхаясь от гнева. — Да. — Это он! Максим Юрьевич! Я знаю, что он! — Я тоже знаю. Но у нас нет доказательств. — Есть, — он достал телефон. — У меня есть запись. Как он роется в вашем столе. Как он подменяет документы. Я всё снял. Она посмотрела на него, и в её глазах он увидел, как борются страх и надежда. — Если мы покажем запись сейчас, — медленно сказала она, — мы спугнём Аллу Витальевну. Она уйдёт в тень и продолжит вредить. — А если не покажем, они уничтожат вас и меня, — возразил он. — Нужно действовать сейчас. — И что вы предлагаете? — Я предлагаю взять эту лису за хвост и прижать к дереву, — он наклонился к ней и быстро изложил план. Она слушала, и её лицо постепенно менялось. Страх уступал место азарту. Когда он закончил, она молчала несколько секунд. Потом кивнула. — Хорошо. Будем действовать. --- Вечер. Квартира Кости. Илья. Костя пришёл домой поздно, злой и уставший. Всю вторую половину дня он готовил документы для их контр-атаки, и голова раскалывалась от цифр и юридических формулировок. Илья ждал его на кухне. Увидев отца, он сразу всё понял. — Пап, ты чего такой? Что случилось? — Ничего хорошего, сынок, — Костя устало опустился на стул. — Помнишь Максима Юрьевича? Того самого, который помогает Ирине Алексеевне? — Помню. Ты говорил, он — крыса. — Так вот, эта крыса подала жалобу на меня и на неё. И теперь в газетах пишут, что мы... ну, не важно. Важно, что он хочет нас уничтожить. Илья помолчал, обдумывая услышанное. Потом положил руку отцу на плечо. — Пап, ты же её защитишь. Ты всегда всех защищаешь. — Она не просит защиты, — Костя покачал головой. — Она сама кого угодно защитит. — Тогда скажи ей, что она не одна, — сказал Илья. — Может, она просто не знает. Костя поднял голову и посмотрел на сына. Илья смотрел на него серьёзно, без тени улыбки. — Ты у меня мудрый, — Костя потрепал его по волосам. — Это гены. Лазаревские, — Илья улыбнулся. --- Кабинет Павловой. Поздний вечер. Почти. Ирина задержалась допоздна. После всего, что случилось — жалоба, статья, план Лазарева, — ей нужно было время, чтобы всё обдумать. Она сидела в кресле, глядя в тёмное окно, и пыталась привести мысли в порядок. Дверь открылась без стука. Она знала, кто это, ещё до того, как он вошёл. Только один человек в Склифе позволял себе входить к ней без стука. — Ирина Алексеевна, — Костя остановился у её стола, — вы опять работаете. Вы себя убьёте когда-нибудь. — Я уже давно мертва, Лазарев, — она невесело усмехнулась. — Просто ещё не заметила. Он подошёл ближе, чем обычно. Остановился прямо перед ней — так близко, что она чувствовала тепло его тела. Положил руку ей на плечо. Она замерла. — Вы не мертвы, — сказал он тихо. — Вы просто забыли, как это — быть живой. Она медленно подняла голову. Их глаза встретились. — Лазарев, — прошептала она. — Что вы делаете? — Я не знаю, — честно ответил он. — Я уже месяц не знаю, что я делаю. Но я знаю, чего я хочу. — Чего? — Вас. Она резко выдохнула — выдох, похожий на смех и на всхлип одновременно. — Это невозможно. — Почему? — он не отступал. — Потому что я твой начальник. Потому что у нас проверка. Потому что... — Потому что Максим Юрьевич? — перебил он. — Потому что Алла Витальевна? Потому что кто-то ещё? Да плевать я хотел на них всех! Она смотрела на него, и в её глазах он видел, как рушатся стены. Стены, которые она строила годами. Стены, за которыми она пряталась от самой себя. — Я устала, Лазарев, — прошептала она. — Устала прятаться. Устала бояться. Устала быть одна. — Вы не одна. Он наклонился ближе. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Она чувствовала его дыхание на своих губах. — Это не по протоколу, — сказала она, но в её голосе не было ни стали, ни холода. — К чёрту протокол, — ответил он. Она положила ладони ему на грудь — не отталкивая, но и не притягивая. Он замер, давая ей решать. Секунда растянулась в вечность. — Не сейчас, — прошептала она наконец, отводя взгляд. — Ещё не время. Он кивнул, выпрямился, отступил на шаг. Она не оттолкнула его — она попросила подождать. Это было больше, чем он мог мечтать. — Хорошо, Ирина Алексеевна, — сказал он. — Я подожду. Но я не отступлюсь. Он вышел, тихо закрыв за собой дверь. А она ещё долго стояла, прижав ладонь к сердцу, и чувствовала, как внутри что-то происходит. Что-то огромное, пугающее и прекрасное одновременно. Её стены рушились. И она, кажется, была готова выйти из-под обломков. --- Кабинет Павловой. Ночь. Решение. Она достала из ящика стола открытку с казанским Кремлём. Потом — записку, смятую, но сохранённую: «Доброе утро. До Москвы 40 минут. Л.». Она посмотрела на них, и её губы тронула лёгкая улыбка. Потом взяла телефон и набрала короткое сообщение: «Я согласна. Будем действовать по-вашему». Ответ пришёл через минуту: «Я знал. Л.» Ирина покачала головой, глядя на эти два слова. — Невозможный человек, — прошептала она. Но в её голосе не было ни стали, ни холода. Только тепло.