Часть 20

«В жизни каждого хирурга есть момент, когда грань между профессионализмом и личным стирается. Когда пациент на столе — не просто тело, которое нужно спасти, а человек, без которого ты не можешь дышать. Для Ирины Павловой таким моментом стала операция, которую она не имела права делать, но не могла не сделать. Потому что на столе лежал Константин Лазарев. И его сердце остановилось».

--- Склиф. Утро. Утро началось с тишины. Той самой, какая бывает только в больнице перед началом планёрки: гул голосов за дверью, приглушённый смех Брагина, мерный стук каблуков Нины Дмитриевны. В кабинете Павловой горела настольная лампа. За окном моросил мелкий апрельский дождь, размазывая по стеклу серые силуэты многоэтажек. Ирина Алексеевна сидела за столом, просматривая папку с документами — последние штрихи перед отправкой жалобы в Минздрав. Они с Лазаревым готовили это неделю. Собирали факты, выстраивали юридическую базу, перепроверяли каждую запятую. Сегодня папка должна была лечь на стол председателю комиссии. Максим Юрьевич ещё не знал, что его партия подходит к концу. Дверь открылась без стука. Она знала, кто это — только один человек в Склифе позволял себе входить к ней без стука. — Доброе утро, Ирина Алексеевна. Костя Лазарев стоял на пороге с двумя стаканчиками кофе. Светлая рубашка, слегка взъерошенные после утреннего душа волосы, на губах — та самая улыбка, от которой у неё последние недели что-то переворачивалось внутри. Она не хотела давать этому чувству имя, но оно росло, заполняя все пустоты, которые она так тщательно оберегала. — Доброе утро, Константин Германович, — она отложила ручку. — Вы сегодня рано. — Не мог усидеть дома. Думал о нашем плане. И о вас. — Обо мне? — она приподняла бровку, стараясь сохранить привычную маску холодности. — О вас я думаю всегда, — сказал он, ставя перед ней стаканчик. — Капучино с корицей. Без сахара. Я проверял — корицу не жалеют. Это уже как дыхание. Автоматически. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, когда она брала стаканчик. Он заметил, что она не отдёрнула руку. Она заметила, что он заметил. Между ними повисла та самая тишина, которая в последние недели стала привычной — наполненная, тёплая, тревожная. — Лазарев, — сказала она, глядя в стаканчик, — вы невозможны. — Вы это уже говорили. Я начинаю думать, что это всё-таки комплимент. Она не ответила, но он увидел, как уголок её губ чуть дрогнул. Почти улыбка. В этот момент зазвонил его телефон. Он бросил взгляд на экран и нахмурился. — Простите, это Илья. Я быстро. Он отошёл к окну и поднёс трубку к уху. Ирина, наблюдавшая за ним краем глаза, увидела, как его лицо меняется: от спокойного — к встревоженному, от встревоженного — к испуганному. Спина выпрямилась, как перед броском. Пальцы свободной руки сжались в кулак. — Что? — его голос стал резким и напряжённым. — Что значит «пропал»? Как пропал? Где? Когда? Он слушал, и его лицо становилось всё белее. Ирина отложила бумаги и встала, чувствуя, как внутри разрастается холодный ком тревоги. — Так, Илья, — сказал он, и в его голосе прозвучала та особая, отцовская твёрдость, которую она редко слышала. — Стой на месте. Никуда не уходи. Ты слышишь меня? Ни шагу. Я сейчас приеду. Он отключился и повернулся к ней. Его глаза — те самые яркие, живые глаза, которые она так хорошо знала — теперь были полны ужаса. — Илья, — сказал он, и его голос дрогнул. — Он на какой-то заброшенной стройке. С друзьями. Говорит, его друг Димка сорвался вниз и висит над пропастью. Илья держит его за руку. Уже полчаса. Он не может его вытащить. Ирина почувствовала, как сердце ухнуло в живот. — Где это? — Окраина, за МКАДом. Я знаю это место. Старая стройка. Я должен ехать. Сейчас же. — Я с вами, — она уже снимала халат. — Нет, — он покачал головой и шагнул к ней, положив руки ей на плечи. Его пальцы чуть дрожали. — Ирина Алексеевна, вы нужны здесь. Если мы уйдём оба, Максим Юрьевич сразу поймёт, что что-то не так. Вы — наше прикрытие. Я быстро. Спасу мальчишек и вернусь. — Лазарев, — она схватила его за запястье, и он замер. — Будьте осторожны. — Я всегда осторожен, — он улыбнулся, но улыбка вышла кривой и испуганной. — Вы же меня знаете. — Именно поэтому я и прошу. Он посмотрел на неё — долгим, пронзительным взглядом, — и вышел. Дверь закрылась. Ирина осталась стоять посреди кабинета, прижав ладонь к груди, где бешено колотилось сердце. Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Она чувствовала: что-то случится. Что-то страшное. Она подошла к окну и увидела, как его машина выезжает с парковки. Серая «тойота» скрылась за поворотом. Ирина ещё долго стояла у окна, глядя на пустую дорогу, и не могла заставить себя вернуться к бумагам. --- Заброшенная стройка. Окраина Москвы. Костя гнал машину, не глядя на спидометр. Стрелка дрожала где-то за сотней. В висках стучало, в груди рос холодный, липкий ужас. Он знал эти стройки — старые советские долгострои, бетонные коробки без окон и дверей, с торчащей арматурой и провалами в перекрытиях. Мальчишки обожали эти места. И каждый год кто-нибудь срывался. «Только бы успеть. Только бы успеть. Только бы...» Он свернул на грунтовку, подняв за собой хвост серой пыли. Машина запрыгала на ухабах. Впереди показался остов недостроенного здания — мрачный, ржавый, похожий на скелет гигантского зверя. Костя выскочил из машины, не заглушив двигатель, и бросился внутрь. В нос ударил запах сырого бетона, ржавого железа и гари от костров, которые здесь жгли бездомные. Под ногами хрустело битое стекло и каменная крошка. Он бежал по лестнице, перепрыгивая через провалы, сердце колотилось в горле. — Илья! — его крик эхом разнёсся по пустым этажам. — Папа! — донёсся сверху голос сына. — Мы здесь! На третьем! Он взлетел по оставшимся пролётам, даже не запыхавшись — адреналин сжигал всё. То, что он увидел на третьем этаже, заставило его кровь застыть. Илья стоял на самом краю бетонного перекрытия, вцепившись обеими руками в запястье другого мальчика, который висел над пропастью. Лицо Ильи было искажено от напряжения, по рукам текла кровь — острые края бетона разрезали кожу. Ещё немного, и он сорвётся вместе с другом. Димка висел в пустоте, беспомощно болтая ногами. Из его правого плеча, проткнув руку навылет, торчал толстый штырь арматуры — ржавый, грязный, с налипшими комьями засохшего цемента. Кровь пропитала рукав его куртки насквозь, капала вниз в темноту. Мальчик был бледен, как полотно, его глаза закатились от боли и ужаса. — Папа! — голос Ильи сорвался на крик. — Я не могу его вытащить! Руки скользят! Я держу его двадцать минут! Я больше не могу! — Держи! — Костя бросился вперёд, на ходу оценивая ситуацию. Перекрытие было ненадёжным — старый бетон, весь в трещинах, с обнажённой арматурой. Край, где стоял Илья, уже начал крошиться. Ещё немного, и они упадут оба. Он упал на живот, даже не почувствовав боли от впившихся в грудь камней, и свесился вниз. Схватил Димку за шиворот, чувствуя, как мышцы взвыли от напряжения. Мальчик был тяжёлым, обмякшим, почти без сознания. — Раз, два, три! — он рванул, вкладывая в рывок всю свою силу. Тело Димки пошло вверх, арматура, проткнувшая его плечо, с мерзким скрежетом зацепилась за какую-то железку. Костя дёрнул ещё раз, превозмогая сопротивление. Ещё. Ещё. Мышцы горели огнём, в глазах плыло. Краем глаза он видел, как крошится бетон под локтями Ильи, как расходятся трещины по старому перекрытию. — Давай! — заорал он и последним, отчаянным рывком выдернул мальчика наверх. Илья подхватил друга и оттащил вглубь, подальше от края. Димка застонал — живой, живой, чёрт возьми! — Беги! — крикнул Костя сыну. — Вызывай скорую! Быстро! Беги отсюда! Илья, бледный, с перекошенным от страха лицом, но послушный, бросился к лестнице, на ходу набирая номер. Костя упёрся ладонями в бетон, чтобы подняться. И в этот момент плита под ним пошла вниз. Он не услышал треска — он почувствовал его всем телом. Опоры не выдержали. Бетонное перекрытие, на котором он лежал, с грохотом обрушилось в пролёт. Костя упал. Три этажа. Десять метров свободного падения. Он летел, кувыркаясь в воздухе, и время замедлилось до тягучей, невыносимой патоки. Он видел серое апрельское небо сквозь проломы в крыше. Видел пыль, поднявшуюся от рухнувшего бетона, — она висела в воздухе, как дым после взрыва. Видел стаю голубей, испуганно взметнувшуюся ввысь. Слышал крик Ильи — протяжный, отчаянный: «Па-а-а-па-а-а!» — как будто сквозь вату. А потом — удар. Арматура вошла в него снизу, чуть ниже грудной клетки. Он не сразу понял, что случилось. Сначала была просто волна жара, разлившаяся по телу. А потом пришла боль — такая, что закричать не было сил. Он висел на металлическом штыре, пронзившем его насквозь, как бабочка на булавке. Ржавое железо разорвало мышцы, пробило диафрагму, прошло в нескольких миллиметрах от позвоночника и вышло из спины, разорвав лопатку. Кровь — горячая, липкая, его собственная — хлынула из раны, заливая одежду, капая на бетонный пол. Он попытался вдохнуть и не смог. Что-то было не так с лёгким. Воздух выходил откуда-то не оттуда, с влажным, булькающим звуком. Гемоторакс — мелькнула отстранённая мысль хирурга. Кровь в плевральной полости. Лёгкое коллабировано. Если не оказать помощь в течение двадцати минут — смерть. Он посмотрел вниз и увидел, что из его груди, чуть ниже солнечного сплетения, торчит ржавый металлический прут толщиной с большой палец. Кровь стекала по нему, собираясь в тёмную лужицу на бетоне. Кап. Кап. Кап. Он считал эти капли. Раз, два, три... — Папа! Папа! — голос Ильи доносился откуда-то издалека. Мальчик сбежал вниз и теперь стоял в нескольких метрах, не смея подойти ближе. Его лицо было залито слезами и бетонной пылью. — Папа, не умирай! Пожалуйста, не умирай! — Не... умру... — прошептал Костя, и изо рта вытекла струйка крови. — Отойди... подальше... тут может... обрушиться ещё... Илья не двинулся. Он стоял, вцепившись в телефон побелевшими пальцами, и повторял адрес диспетчеру скорой. Костя смотрел на сына, и перед его глазами проносилась вся жизнь. Мать, отчим, Склиф, операционные, улыбка Павловой, когда она думала, что он не видит. Её руки, касавшиеся его плеча во время танца. Её голос: «Вы невозможны, Лазарев». Он хотел ещё. Так много хотел. Темнота накатывала волнами. --- Склиф. Приёмный покой. В приёмном покое царил обычный утренний хаос. Нина Дмитриевна сортировала карточки, Фаина Игоревна раздавала поручения санитаркам, Брагин у стойки регистрации травил анекдоты, пытаясь развеселить хмурого Куликова. Ирина Павлова стояла у окна в ординаторской, сжимая в руках стаканчик с остывшим кофе, и смотрела на пустую парковку. Машина Лазарева ещё не вернулась. Прошло уже больше часа. — Ирина Алексеевна, — позвала Нина Дмитриевна, — может, чаю? Вы бледная. — Нет, спасибо. Она чувствовала. Что-то сжимало грудь изнутри — не боль, а предчувствие. Хирурги редко бывают суеверными, но у каждого из них есть своё шестое чувство. То самое, которое заставляет обернуться за секунду до того, как пациент начнёт кровоточить. То самое, которое будит среди ночи за мгновение до звонка из реанимации. Сейчас это чувство кричало. И тут завыла сирена. Сначала далеко, потом ближе, ближе, и наконец — прямо у входа. Две машины скорой помощи, одна за другой, с рёвом влетели в бокс. Из первой выскочили санитары с носилками, на которых лежал мальчик с окровавленным плечом. Из второй — ещё двое, с каталкой, на которой лежало неподвижное тело. — Всех на выход! — закричал фельдшер, вкатывая каталку в приёмный покой. — Мужчина, возраст около сорока, падение с высоты, проникающее ранение грудной клетки и брюшной полости арматурным прутом! Состояние критическое! Ирина повернулась на крик — и замерла. На каталке, пристёгнутый ремнями, бледный, как полотно, с закрытыми глазами и залитой кровью грудью, лежал Константин Лазарев. Из его тела, чуть ниже солнечного сплетения, торчал ржавый кусок арматуры — толстый, с налипшим цементом, уходящий глубоко внутрь. Кровь продолжала сочиться, пропитывая повязку, которую наложили на скорой. Монитор, прикреплённый к каталке, пищал — давление падало, пульс был нитевидным. — Лазарев! — вырвалось у неё. Она бросилась к каталке, расталкивая всех. Чьи-то руки попытались её удержать, но она вырвалась. — Что случилось?! Что с ним?! — Падение с высоты, — повторил фельдшер, передавая карточку Нине Дмитриевне. — Спасал ребёнка на заброшенной стройке. Вытащил его, а перекрытие рухнуло. Арматура прошла насквозь. Мы не могли её извлечь — слишком большой риск кровотечения. Давление сорок на двадцать, пульс сто сорок, тахикардия. Он теряет кровь. Ирина схватилась за край каталки, не чувствуя, как побелели костяшки. Её взгляд метался по телу Лазарева: рваная рана на груди, кусок арматуры, торчащий из живота, кровь, кровь, так много крови... — Нужна экстренная операция, — услышала она свой голос, и он прозвучал глухо, будто издалека. — Готовьте реанимацию. Вызывайте сосудистого... — Ирина Алексеевна! — Брагин схватил её за плечи и развернул к себе. — Вы не можете оперировать! Вы не в состоянии! — Я в порядке! — она вырвалась. — Отойдите! — Нет! — в приёмный покой вошёл Хромов Иван Николаевич, отчим Кости. Он был бледен, как и его сын, но его голос звучал твёрдо. — Брагин прав. Вы не можете оперировать, Ирина Алексеевна. Это мой пасынок, но у нас нет конфликта, я спокойно проведу операцию. Вы слишком эмоционально вовлечены. Вы будете... мешать. — Мешать?! — она повернулась к нему, и её глаза вспыхнули. — Я — сосудистый хирург! Если задета аорта... — Вот именно, — твёрдо сказал Хромов. — Вы нужны мне здесь, в операционной, но не как хирург. Как консультант. Если понадобится — я позову. А сейчас — не мешайте. Брагин, Куликов, за мной! Каталку увезли в операционную. Ирина осталась стоять в приёмном покое, прижав ладонь к губам. Она не плакала — она не умела плакать. Но внутри всё сжималось в тугой, холодный ком ужаса. — Нина Дмитриевна, — прошептала она, — скажите, что он выживет. — Выживет, — ответила Нина Дмитриевна, и в её голосе была уверенность, которой она, возможно, не чувствовала. — Это же Лазарев. Он всегда выживает. --- Предоперационная. Она не ушла. Она стояла за стеклом предоперационной, прижав ладони к холодной поверхности, и смотрела. Её халат был смят, волосы выбились из пучка, но она не замечала этого. Всё её внимание было приковано к операционному столу, на котором лежал он. Лазарев. Её Лазарев. В операционной работали трое: Брагин, Куликов и Хромов. Они двигались быстро, слаженно, перебрасываясь короткими фразами. Ирина слышала их через динамик, вмонтированный в стекло. — Давление падает, — голос Куликова. — Восемьдесят на сорок. Тахикардия. — Готовим к торакотомии. Скальпель. — Нет, сначала нужно извлечь арматуру. Иначе не добраться до сосудов. — Если мы тронем арматуру, он истечёт кровью за минуту. Ты это понимаешь? — Понимаю. Но иначе он умрёт на столе. Ирина слушала этот спор и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она знала, что они правы. Арматура прошла слишком близко к аорте. Если её извлечь без подготовки, начнётся такое кровотечение, которое не остановить. Но если не извлечь, они не смогут добраться до повреждённых органов. — Нужен сосудистый хирург, — сказал наконец Хромов. — Немедленно. Иначе мы его потеряем. — Кого вызывать? — спросил Куликов. — Все сосудистые сейчас на операциях. — Павлова, — сказал Брагин и поднял глаза на стекло, за которым она стояла. — Она здесь. В операционной повисла пауза. Хромов поднял голову и встретился с ней взглядом. Он колебался. Она видела это — он знал, что она лучший сосудистый хирург в этой больнице, но он также знал, что на столе лежит его сын, а женщина за стеклом любит его. И это могло помешать. — Ирина Алексеевна, — наконец сказал он, и его голос прозвучал глухо, — вы готовы? — Я готова, — ответила она, не узнавая свой голос. — Я не дам ему умереть. Она вошла в операционную. Санитарка помогла ей надеть стерильный халат, перчатки. Ирина встала у стола напротив Хромова и посмотрела на тело Лазарева. Оно было бледным, почти серым, и только кровь, продолжающая сочиться, напоминала о том, что он ещё жив. — Скальпель, — сказала она. — Я буду шить. --- Операционная. Следующие четыре часа стали самыми длинными в её жизни. Она работала, как никогда раньше. Её руки, которые по утрам дрожали над стаканчиком кофе, сейчас были твёрже стали. Она вскрыла грудную клетку по стандартной торакотомии — разрез от грудины до позвоночника, раздвигая мышцы и ткани. Кровь хлынула, но отсос работал исправно. Она увидела повреждения — и на мгновение её сердце замерло. Арматура прошла через грудную аорту. Не просто задела — пробила насквозь, разорвав стенку сосуда в двух местах: входное отверстие и выходное. Вокруг аорты уже формировалась гематома — огромная, пульсирующая, готовая прорваться в любой момент. Если бы арматуру извлекли без подготовки, кровотечение было бы фатальным за сорок секунд. — Аневризма, — сказала она, и её голос прозвучал спокойно, почти буднично. — Травматическая аневризма грудной аорты. Арматура прошла насквозь. Если мы её тронем... — Мы знаем, — ответил Хромов. — Что предлагаешь? — Обходное протезирование, — она подняла глаза. — Я наложу зажимы выше и ниже места повреждения, извлеку арматуру, иссеку повреждённый участок и заменю его синтетическим протезом. Это займёт время, но другого выхода нет. — Он не выдержит, — возразил Куликов. — Давление падает. Сердце не справляется. — Выдержит, — отрезала она. — Он Лазарев. Он всегда выдерживает. Она начала работать. Сначала — зажимы. Она наложила их с ювелирной точностью, блокируя кровоток в повреждённом участке. Потом осторожно, миллиметр за миллиметром, они с Хромовым начали извлекать арматуру. Ржавый металл со скрежетом выходил из раны, и каждый сантиметр давался с трудом. Когда арматура наконец была извлечена, кровь хлынула потоком — но зажимы держали. — Отсос! — скомандовала Ирина. — Ещё! Давление? — Шестьдесят на тридцать, — ответил Куликов. — Пульс нитевидный. — Переливание крови, быстро! Она продолжала шить. Её пальцы двигались с той особой, отточенной годами грацией, какая бывает только у хирургов, проработавших у стола не одну тысячу часов. Она иссекла повреждённый участок аорты — края были рваными, неровными, их нужно было выровнять. Потом взяла синтетический протез — дакроновый трансплантат — и начала вшивать его. Стежок за стежком. Игла входила в ткань, выходила, затягивалась. Она работала в абсолютной тишине, нарушаемой только писком мониторов и короткими командами. И вдруг — тишина. Протяжный, непрерывный звук кардиомонитора. Прямая линия. — Остановка сердца! — крикнул Куликов. Ирина подняла глаза от раны. Монитор показывал асистолию. Сердце Лазарева остановилось. — Нет, — прошептала она. — Нет. Нет-нет-нет. — Реанимируем! — скомандовал Хромов. — Закрытый массаж сердца! Адреналин внутрисердечно! Дефибриллятор! Куликов начал массаж — ритмичные нажатия на грудную клетку. Брагин готовил дефибриллятор. — Разряд! Тело Лазарева дёрнулось на столе. Прямая линия. — Ещё разряд! Снова дёрнулось. Прямая линия. — Разряд! — голос Хромова сорвался. Третий разряд не дал результата. Прямая линия продолжала гореть на мониторе, как насмешка. Прошла минута. Две. Три. Ирина стояла, сжимая в руках зажим, и смотрела на его лицо. Оно было спокойным, бледным, с приоткрытыми губами, на которых запеклась кровь. Он выглядел так, будто спал. Будто просто устал и решил отдохнуть. — Лазарев, — позвала она тихо. А потом громче: — Лазарев! Все в операционной замерли. Она шагнула ближе к его голове, наклонилась и, не стесняясь никого, заговорила. Её голос дрожал, срывался, но она продолжала. — Константин Германович. Костя. Ты слышишь меня? Ты не смеешь умирать. Слышишь? Не смей! Ты обещал мне кофе каждое утро. Ты обещал быть рядом. Ты обещал ждать. Так жди, чёрт возьми! Жди! Ты мне нужен. Ты... — её голос сорвался на шёпот. — Ты нужен мне живой. Не смей оставлять меня одну. Я не позволю тебе уйти. Не сейчас. Не после всего, что между нами было. Ты слышишь меня, Лазарев? Ты должен выжить! Должен! — Есть ритм! — вдруг закричал Куликов. — Синусовый ритм! Сердце забилось! Ирина посмотрела на монитор. Тонкая, дрожащая линия — сначала робкая, неуверенная, потом всё более ровная — зазмеилась по экрану. Сердце Лазарева билось. — Продолжаем операцию, — голос Хромова звучал хрипло, но твёрдо. — Ирина Алексеевна, ваша артерия. Она выдохнула и вернулась к работе. Теперь её руки не дрожали. Теперь она знала: он будет жить. Она закончила шить аорту через сорок минут. Дакроновый протез был установлен идеально — ровно, герметично, без зазоров. Кровоток восстановился. Затем Хромов и Брагин занялись другими повреждениями: разрыв селезёнки потребовал спленэктомии, перфорация диафрагмы — ушивания, гемоторакс — дренирования плевральной полости. Операция длилась ещё несколько часов, но самое страшное было позади. Когда последний шов был наложен, и пациента перевели в реанимацию, Ирина вышла в предоперационную и остановилась. Она сняла перчатки, шапочку, маску. Посмотрела на свои руки — те самые, которыми только что сшивала его сосуды. Руки дрожали. Она опустилась на стул и заплакала. Впервые за много-много лет. Слёзы текли по её щекам, горячие и солёные, и она не пыталась их остановить. Она плакала от ужаса, от облегчения, от благодарности. От любви. Она поняла это только сейчас — здесь, в пустой предоперационной, с окровавленным халатом и дрожащими руками. Она любила его. Любила так, что было страшно дышать. И она чуть не потеряла его. — Ирина Алексеевна, — в дверях появился Хромов. Он тоже был бледен и устав, но в его глазах читалась благодарность. — Спасибо. Вы спасли его. — Он сам спасся, — ответила она, вытирая слёзы. — Он Лазарев. Он всегда выживает. Хромов кивнул и вышел. Ирина ещё несколько минут сидела неподвижно, приходя в себя. Потом встала, поправила халат и пошла в реанимацию. --- Реанимация. Он лежал на кровати в отдельной палате, подключённый к десятку трубок и проводов. Мониторы мерно попискивали, показывая стабильные цифры. Давление поднялось до ста на шестьдесят, пульс выровнялся. Он был бледен, но живой. Грудь мерно вздымалась под бинтами. Ирина вошла в палату и села на стул у его кровати. Взяла его ладонь в свои руки. Пальцы были прохладными, но она чувствовала слабое, едва уловимое биение пульса. — Лазарев, — тихо позвала она. — Константин Германович. Костя. Он не ответил. Он был без сознания — медикаментозный сон, необходимый для восстановления. — Ты невозможный человек, — продолжила она, глядя на его лицо. — Ты бесишь меня каждый день. Ты споришь со мной, ты лезешь, куда не просят, ты даришь открытки с видами Казани. Ты называешь меня «Ирина Алексеевна» так, что это звучит как оскорбление. А я... — она замолчала. — Я не могу без тебя. Она сжала его руку крепче. — Поэтому не смей больше умирать. Никогда. Ты слышишь? Никогда. Ты обещал мне быть рядом. И я требую, чтобы ты выполнил своё обещание. Лазаревы, кажется, ничего не боятся? Так бойся одного — оставить меня одну. Ему показалось, что его пальцы слабо, почти незаметно сжались в ответ. Или это была игра света. Она просидела у его кровати до глубокой ночи. Никто не решался её потревожить. Брагин, проходя мимо, заглянул в палату и тихо прикрыл дверь. Куликов, увидев это, молча кивнул. Нина Дмитриевна принесла ей чай и оставила на тумбочке, не сказав ни слова. А Ирина Павлова сидела у кровати человека, которого любила, и впервые в жизни не пыталась это отрицать.