Часть 23

«Выздоровление — процесс не только физический, но и моральный. Константин Лазарев, проведя почти неделю на больничной койке, чувствовал, как к нему возвращаются не только силы, но и желание. Желание жить, работать, дышать полной грудью. И, конечно, желание быть рядом с Ириной. Особенно — рядом с Ириной. А Ирина Павлова, сама того не замечая, становилась всё более снисходительной к его шалостям. В конце концов, он чуть не умер. Имел право на маленькие радости».

--- Палата Кости. Утро. Солнце пробивалось сквозь жалюзи, рисуя на белых стенах золотые полосы. Костя сидел на кровати, откинувшись на подушки. Ему уже разрешили сидеть, и он наслаждался этим маленьким достижением. За окном шумела Москва, чирикали воробьи, где-то вдалеке проехала машина скорой помощи с включённой сиреной — привычный звук для Склифа, такой же привычный, как стук её каблуков по линолеуму коридора. Он ждал её. Каждое утро, ровно в семь сорок пять, она заходила к нему перед планёркой. Это был их ритуал, их маленький островок близости в бесконечном больничном дне. Иногда они просто разговаривали. Иногда спорили о тактике лечения — она считала, что ему нужен полный покой, он доказывал, что движение ускоряет реабилитацию. Иногда — целовались, и эти моменты были драгоценнее любого лекарства. Сегодня Костя планировал нарушить протокол и зайти чуть дальше, чем позволяли правила приличия. Дверь открылась, и вошла Ирина. Как всегда, безупречная: тёмно-синий брючный костюм, белый халат, волосы собраны в низкий пучок. В руках — два стаканчика кофе из «Зёрен». Костя отметил это с удовольствием: она сама сходила за кофе. Для него. Их маленький утренний ритуал теперь работал в обе стороны. — Доброе утро, — она поставила стаканчики на тумбочку и села на стул у кровати, поправив халат. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше, — он улыбнулся, переводя взгляд с её лица на стаканчик. — После твоих поцелуев я вообще расцветаю. Как тот цветок в горшке, который Нина Дмитриевна поливает. — Лазарев, я серьёзно спрашиваю. Объективные показатели? Боль? Одышка? Головокружение? — Объективные показатели? — он картинно приложил руку к груди. — Сердце бьётся ровно, давление в норме, настроение улучшилось на двести процентов. Это всё ты. Она фыркнула, но не отдёрнула руку, когда он накрыл её ладонь своей. Костя заметил, что она больше не дёргается, когда он касается её. Это было маленькой, но важной победой. Ещё месяц назад она бы отдёрнула руку и сказала бы что-то язвительное — «Лазарев, вы забываетесь» или «Константин Германович, это не по протоколу». Теперь она просто позволяла этому быть. — Ты обещала мне кое-что, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Что именно? — она приподняла бровь, делая глоток из своего стаканчика. Капучино с корицей. Без сахара. Она уже привыкла к этому вкусу. — Ресторан. Настоящий. Не манты и не больничный буфет. Я помню. — Я помню тоже, — она чуть улыбнулась. — Когда тебя выпишут. Я своё слово держу. — А ещё ты обещала кое-что другое, — он отпустил её руку и театрально задумался, глядя в потолок и постукивая пальцем по подбородку. — Что же? — в её голосе появилась настороженность, которую он слишком хорошо знал. Так она говорила перед тем, как кто-то из ординаторов допускал ошибку. — Привязать меня к кровати. В палате повисла тишина — такая глубокая, что было слышно, как капает конденсат из кондиционера. Ирина замерла, её глаза расширились, но уже через секунду она вернула себе контроль. Лишь лёгкий румянец на щеках выдавал её смущение. Она медленно поставила стаканчик на тумбочку, выпрямилась и скрестила руки на груди — привычный жест защиты. — О-о-о, Лазарев, — протянула она с хорошо разыгранным спокойствием, — да я вижу, ты уже почти здоров. Настолько здоров, что позволяешь себе вольности. — Почти, — согласился он, не сводя с неё глаз и наслаждаясь её реакцией. — И мне интересно: как скоро после моего выздоровления ты выполнишь своё обещание? — Костя, — она попыталась придать голосу строгость, но он слышал, как дрогнула нотка где-то глубоко, — ты переходишь границы. Опять. — Я всегда перехожу границы, — он улыбнулся, откидываясь на подушку и закидывая руки за голову. — Ты же меня знаешь. Я невыносим. Ты сама это говорила. Раз пятьсот, кажется. — Знаю, — она встала и отошла к окну, поправляя жалюзи. Солнечный свет упал на её волосы, и они засияли золотом. — Именно поэтому я должна быть с тобой построже. Иначе ты совсем распоясаешься. — Строже? — он приподнялся на локте, игнорируя тупую боль в груди. — Это мне нравится. Продолжай. Расскажи подробнее, как ты будешь меня привязывать. — Лазарев, — она обернулась, и в её глазах он увидел молнии, — я серьёзно. Ты ещё не до конца поправился. Твои... эндорфиновые эксперименты могут подождать. — А если я не хочу ждать? — он смотрел на неё, и в его взгляде она увидела не только обычную нахальную весёлость, но и что-то более глубокое, более тёмное. Желание. Настоящее, обжигающее желание, которое он больше не пытался скрывать. — Придётся, — она скрестила руки на груди, но её голос прозвучал ниже обычного. — Я твой лечащий врач. Мне решать, когда ты достаточно здоров для... активной терапии. — Ах, вот как, — он усмехнулся и откинул одеяло, спуская ноги с кровати. Движение отозвалось болью в боку, но он не показал виду. — Тогда давай проверим моё состояние. Объективно. Как врач врачу. — Что ты делаешь? — она насторожилась, когда он встал и сделал шаг к ней. — Проверяю свою реакцию на раздражитель, — он шагнул ещё раз. Потом ещё. Она стояла у окна, не отступая, но и не приближаясь. Её глаза неотрывно смотрели в его. — Какой раздражитель? — её голос стал хриплым. — Ты, — он подошёл почти вплотную, и теперь между ними было не больше ладони. — Ты — мой главный раздражитель. И я хочу проверить, насколько я здоров. Она хотела что-то ответить, но он не дал. Он наклонился и поцеловал её — не нежно, как обычно, а жадно, требовательно, вкладывая в этот поцелуй всё, что накопилось за дни вынужденного бездействия. Его руки легли на её талию и притянули ближе, его пальцы скользнули вверх по её спине, ощущая тепло её тела через тонкую ткань блузки, задержались на лопатках. Она ответила на поцелуй — не сразу, но ответила, и её руки легли на его плечи. Он углубил поцелуй, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, и его ладони скользнули ниже, к её бёдрам. — Костя, — выдохнула она, отстраняясь. Её дыхание было неровным, глаза блестели. — Тебе нельзя перенапрягаться. Ты ещё не... — Я в порядке, — он тяжело дышал, но его глаза сияли. — Лучше, чем когда-либо. Ты — лучшее лекарство. — Лекарство не должно вызывать тахикардию, — она отступила на шаг, поправляя блузку. Её пальцы чуть дрожали. — Это не тахикардия. Это реакция на близость любимой женщины, — он улыбнулся и, не удержавшись, легонько шлёпнул её по ягодице. Звук получился негромкий, но в тишине палаты он прозвучал как выстрел. Ирина замерла. Медленно повернулась. — Лазарев! — в её голосе звенела сталь. — Что это было?! — Проверка рефлексов? — невинно предположил он, но уши предательски покраснели. — Ты отреагировала отлично. Рефлексы в норме. Она смотрела на него, и в её взгляде была буря. Но где-то там, под сталью, он видел смех. Она не злилась. Она пыталась не рассмеяться. — Ты... ты меня ударил по... — Я не ударил! — он поднял руки в защитном жесте. — Я ласково шлёпнул. Это разные вещи. Совсем разные. — Лазарев, — она шагнула к нему, и он на всякий случай отступил к кровати, — если ты ещё раз позволишь себе что-то подобное... — Что? — он с надеждой заглянул ей в глаза, опускаясь на край кровати. — Привяжешь меня? — Я привяжу тебя к кровати, — закончила она, и её голос прозвучал так низко и хрипло, что Костя невольно сглотнул. — И ты будешь делать только то, что я скажу. И ничего больше. Понял? В палате снова стало тихо. Костя смотрел на неё, чувствуя, как сердце бьётся о рёбра. Её слова — тон, интонация, то, как она смотрела на него сверху вниз, — вызвали в нём совершенно определённую реакцию. Он почувствовал, как кровь приливает не только к щекам. Больничная пижама, увы, не скрывала подобных вещей. Ирина опустила взгляд. Задержалась на мгновение. Потом медленно подняла глаза к его лицу. — О, — сказала она, и в её голосе не было ни возмущения, ни смущения. Только констатация факта. — Кажется, я была права. Ты действительно идёшь на поправку. Костя сглотнул. — Это... это реакция на раздражитель, — выдавил он. — Ты сказала «привяжу» таким тоном, что у любого бы... — У любого? — она приподняла бровь, и в её глазах заплясали искорки. — Или только у тебя? — Только у меня, — честно признался он. — Потому что только я тебя люблю. И только я знаю, что когда ты обещаешь привязать — ты не шутишь. — Я не шучу, — подтвердила она, и её голос снова стал низким и тягучим. — Но пока ты не поправишься, я ничего не буду делать. Так что выздоравливай быстрее, Лазарев. — Это стимул, — он кивнул, всё ещё краснея. — Самый мощный стимул в моей жизни. — Вот и хорошо, — она направилась к выходу, но у двери остановилась и бросила через плечо: — И, Костя... В следующий раз, когда захочешь меня шлёпнуть, предупреди. — Чтобы ты дала сдачи? — он усмехнулся. — Чтобы я успела ответить. Она вышла, а он остался сидеть на кровати, чувствуя, как колотится сердце и как губы растягиваются в дурацкой, счастливой улыбке. --- Ординаторская. Утро. Брагин и Куликов сидели за столом, обсуждая вчерашнюю операцию. Нина Дмитриевна что-то записывала в журнал. Ирина просматривала сводки за ночь, когда в ординаторскую вошёл Костя. На этот раз он был без букета, но с двумя стаканчиками кофе. — Лазарев! — Брагин подскочил. — Ты опять сбежал! — Я не сбежал, — Костя поставил стаканчики на стол. — Мне официально разрешили прогулки. Врач сказал, что двигаться нужно. — Врач — это ты? — скептически уточнил Куликов. — Один из них, — Костя подмигнул. Ирина подняла на него глаза, и в её взгляде он прочитал молчаливое: «Лазарев, если ты сейчас устроишь очередное шоу, я тебя задушу». Он невинно улыбнулся. — Я просто принёс кофе, — сказал он, протягивая ей стаканчик. — Капучино с корицей. Без сахара. — Спасибо, — она взяла стаканчик, и их пальцы соприкоснулись. Он задержал её руку на долю секунды дольше, чем позволяли приличия, и она не отдёрнула её моментально. Брагин, заметивший это, подавил смешок. — Вы двое, — сказал он, указывая на них пальцем, — уже не скрываетесь, да? — А мы никогда не скрывались, — ответил Костя, садясь на свободный стул. — Просто раньше это было не так заметно. — Раньше Павлова тебя чуть не убивала каждый день, — напомнил Куликов. — Это и была любовь, — Костя подмигнул Ирине. — Просто в экстремальной форме. — Лазарев, — Ирина прищурилась, — если ты сейчас начнёшь рассказывать о нашей личной жизни, я... — Что? Привяжешь меня к кровати? — он посмотрел на неё невинными глазами. В ординаторской стало тихо. Куликов подавился чаем. Брагин вытаращился с открытым ртом. Нина Дмитриевна отложила журнал. Ирина медленно покраснела. — Константин Германович, — произнесла она ледяным тоном, — выйдите в коридор. Сейчас же. — Меня выгоняют? — Костя встал, всё ещё улыбаясь. — Я хочу с вами поговорить, — она тоже встала. — Наедине. Они вышли в коридор. Как только дверь закрылась, Ирина повернулась к нему и, понизив голос, прошипела: — Лазарев, что ты творишь?! — Я творю, — он облокотился о стену, глядя на неё с обожанием. — Ты же знаешь, я люблю тебя. И я не хочу больше прятаться. Пусть знают. — Они и так знают! — она всплеснула руками. — Но это не значит, что ты должен обсуждать нашу... наши... — Наши что? — он приподнял бровь. — Наши... интимные моменты! — она выдавила это слово с видимым трудом. — Я не обсуждал интимные моменты, — он улыбнулся. — Я только намекнул. Это разное. — Лазарев, — она шагнула к нему, — если ты ещё раз при всех скажешь что-то подобное... — Что? — он отлепился от стены и приблизился к ней. — Привяжешь меня к кровати? — Я тебя задушу, — пообещала она, но в её голосе не было злости. — Задушишь — не привяжешь, — он с улыбкой смотрел на неё. Она выдохнула и покачала головой. — Ты невозможен. — А ты меня всё равно любишь, — он наклонился и поцеловал её в лоб. — И я тебя. И это главное. — Ладно, — сдалась она. — Иди в палату. У тебя ещё реабилитация. — Только если ты придёшь вечером. — Приду. — И поцелуешь на прощание? — Лазарев! — Ладно-ладно, — он поднял руки. — Уже иду. Но вечером — жду. Он пошёл по коридору, насвистывая что-то бравурное. Ирина смотрела ему вслед, и на её губах против воли расцветала улыбка. --- Палата Кости. День. Семья. Ближе к обеду в палате появились посетители. Сначала в дверь заглянула светлая голова — Мария Валерьевна Хромова, мать Кости, блондинка с мягкими чертами лица и встревоженными глазами. Она была одета в светлый плащ, а в руках держала объёмную сумку, из которой торчали какие-то пакеты. За ней возвышался Иван Николаевич Хромов, отчим Кости и заведующий обучением ординаторов, — седовласый, с благородной осанкой, но с той же тревогой во взгляде. А из-за их спин вынырнул Илья — растрёпанный, запыхавшийся, с огромным пакетом в руках. — Папа! — Илья бросился к кровати и обнял Костю. Тот застонал от боли, но не отстранился — прижал сына к себе здоровой рукой, чувствуя, как мальчик дрожит. — Ты живой! Я так испугался! Я думал, ты умрёшь, как... — Живой, сынок, — Костя погладил его по голове, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Всё хорошо. Со мной всё хорошо. А ты как? Руки? Покажи. — Да зажило уже, — Илья продемонстрировал ладони с полосками пластыря, всё ещё красные, но уже заживающие. — Бабушка сказала, шрамов не останется. Мне тётя Нина мазь дала. — Правильно сделала, — Костя кивнул. — Нина Дмитриевна плохого не посоветует. — Костик, — Мария Валерьевна подошла ближе и взяла его за руку. Её глаза блестели от слёз, которые она изо всех сил пыталась сдержать. — Как же так? Мы так перепугались. Иван Николаевич мне позвонил и сказал... я чуть с ума не сошла. — Я знаю, мам, — Костя сжал её ладонь. Она была мягкой и тёплой, как в детстве, когда она гладила его по голове перед сном. — Прости, что заставил волноваться. Но иначе я не мог. Илья держал Димку, тот мог сорваться. Я должен был помочь. — Ты всегда должен, — проворчал Иван Николаевич, но в его голосе не было осуждения. Только усталость и гордость. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на Костю тем особым взглядом, каким отец смотрит на сына, пережившего невозможное. — Лазаревы ничего не боятся. — Лазаревы ничего не боятся, — повторил Илья, и все улыбнулись. Мария Валерьевна присела на стул у кровати, поправила Косте подушку, достала из сумки домашние пирожки, завёрнутые в фольгу. Иван Николаевич сел на второй стул, и они завели разговор — о больнице, о том, как идёт восстановление, о прогнозах. Костя отвечал, шутил, но его взгляд то и дело уходил к двери. — Пап, а Ирина Алексеевна к тебе приходила? — вдруг спросил Илья, который сидел на краю кровати и болтал ногами. Костя поперхнулся. — Приходила. Она вообще каждый день приходит. — Каждый день? — Мария Валерьевна переглянулась с Иваном Николаевичем. — Ирина Алексеевна Павлова? Та самая? — Она самая, — подтвердил Илья, опережая отца. — Она всё время здесь. И когда папу оперировали, она не отходила. Она ему аорту шила. Я слышал, как дядя Олег говорил. И знаешь, бабушка, как она на него смотрит? — Илья, — предостерёг Костя. — А что? — мальчик невинно захлопал глазами. — Я правду говорю. Мария Валерьевна перевела взгляд на сына. — Костя, это правда? Вы с Ириной Алексеевной... — Мам, — он вздохнул, — это сложно. Она мой руководитель. Она старше. У неё сложный характер. У меня сложный характер. Мы десять лет ругались и скандалили. — Это не сложно, — вдруг сказал Иван Николаевич, отрываясь от окна. — Это просто. Ты её любишь. Костя замолчал. В палате стало тихо — только монитор попискивал, отсчитывая удары его сердца. Потом он тихо ответил: — Да. Люблю. — И она тебя любит, — добавил Илья уверенно. — Я видел. Она на тебя смотрит так, как бабуля на дедушку смотрит. Иван Николаевич чуть улыбнулся и кивнул. В палате повисла пауза. Мария Валерьевна поднесла руку к губам, но в её глазах уже плясали смешинки. Она переглянулась с мужем, и тот едва заметно пожал плечами, словно говоря: «Чего ты ожидала? Это же Лазарев». — Что ж, — сказала она, — Павлова — это, конечно, не тот вариант, который я себе представляла для сына. Честно говоря, я думала, ты женишься на какой-нибудь медсестре. Или на враче из поликлиники. Но, Костик, если ты её любишь, я не против. Только будь счастлив. — Спасибо, мам, — Костя взял её за руку и поднёс к губам. — Мне важно, чтобы ты знала. И приняла. Иван Николаевич подошёл и положил руку ему на плечо. — Я горжусь тобой, сын. И как хирург, и как человек. И... — он сделал паузу, — береги её. Она сложная. Но она того стоит. — Обязательно, — Костя кивнул и снова посмотрел на дверь. --- Кафе на другом конце города. Вечер. Максим Юрьевич сидел за столиком в самом тёмном углу неприметного кафе. Сегодня он нервничал меньше, чем обычно. План, который они разработали с Аллой Витальевной, вступил в решающую фазу. Лазарев выбыл из игры. Павлова была уязвима. Жалоба в Минздрав лежала на столе у проверяющих. Алла Витальевна вошла ровно в назначенное время — высокая, сухощавая, в дорогом чёрном пальто, которое резко контрастировало с убогой обстановкой кафе. Её лицо, как всегда, было бесстрастным, но сегодня в нём читалось что-то ещё. Предвкушение. — Докладывайте, Максим Юрьевич, — произнесла она, не снимая перчаток. — Всё готово, — он достал папку с документами. — Несоответствия в закупках, свидетельства персонала, копия статьи в прессе. Запрос в Минздрав о начале служебного расследования подан. Завтра утром, как только Павлова придёт на работу, её встретит комиссия. Алла Витальевна взяла папку, пролистала, и на её губах появилась тонкая улыбка. — Это хорошо. Очень хорошо. Вы проделали отличную работу, Максим. — Благодарю, Алла Витальевна, — он сглотнул. — Алла, — поправила она и сняла перчатки. — Мы уже достаточно близки, чтобы обходиться без отчеств. Она положила свою ладонь поверх его руки. Максим Юрьевич вздрогнул, но не отдёрнул руку. Её пальцы были холодными, но прикосновение обжигало. Он поднял глаза и увидел в её взгляде то самое, о чём боялся даже мечтать. — Вы очень помогли мне, Максим, — сказала она тихо, и её голос стал ниже, интимнее. — И я умею быть благодарной. — Алла... — он не узнал свой голос. — Сегодня вечером, когда всё закончится, мы отпразнуем, — она чуть сжала его пальцы. — У меня дома. Ты знаешь адрес. Он кивнул, не в силах говорить. Она поднялась, надела перчатки и направилась к выходу, а он ещё долго сидел, глядя ей вслед и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. --- Палата Кости. Вечер. Ещё одна проверка. Вечером Ирина снова зашла в палату. Она была уставшая — день выдался тяжёлым, три операции подряд, две консультации, звонки из Минздрава. Плечи ныли, в висках стучало. Но когда она увидела Костю, который сидел на кровати и рисовал что-то на листке бумаги, усталость отступила. — Добрый вечер, — она села на стул, сняла туфли и вытянула ноги. — Как ты? — Отлично, — он отложил рисунок. — Смотри, я тут набросал план. — Какой план? — Нашего свидания. Ресторан, прогулка, может быть, набережная. Ты говорила, что любишь Волгу. В Москве её нет, но есть Москва-река. Почти то же самое. Она взяла листок. Неумелый, но старательный рисунок: река, фонари, две фигурки, держащиеся за руки. У неё защипало в глазах. — Лазарев, — тихо сказала она, — это очень мило. Но ты пока не можешь ходить дальше чем до конца коридора. — Я поправляюсь. Быстро. Очень быстро, — он отложил рисунок и взял её за руку. — Иди ко мне. Она пересела на край кровати, и он тут же притянул её к себе. Его руки скользнули по её спине, пальцы прошлись по позвоночнику, заставляя её вздрогнуть. Он наклонился и поцеловал её — долго, глубоко, с той же жадностью, что и утром, но теперь более уверенно. — Костя, — выдохнула она, когда он оторвался от её губ и перешёл к шее, — тебе нельзя... — Можно, — его голос был хриплым. — Мне всё можно. У меня эндорфинов предостаточно. Его ладони скользнули вниз, к её бёдрам, и она почувствовала его желание — явное, неоспоримое. Она мягко, но настойчиво отстранилась. — Ты переходишь границы, Лазарев, — сказала она, но её голос был ниже обычного. — Я знаю, — он тяжело дышал. — Но ничего не могу с собой поделать. Ты слишком красивая. — Я не красивая, — она поправила волосы. — Я уставшая и старая. — Ты самая красивая женщина в мире, — возразил он. — И самая желанная. И когда меня выпишут, я тебе это докажу. — Докажешь? — она приподняла бровь. — И как же? — Ну... — он замялся, потом улыбнулся, — начну с того, что завяжу тебе глаза. Или свяжу руки. Или... — Лазарев! — она стукнула его по плечу, но не сильно. — Ты опять! — Что? — он невинно захлопал глазами. — Я просто предлагаю разнообразить терапию. — Твоя терапия — это бедствие, — она покачала головой, но не смогла сдержать улыбку. — Ладно, герой-любовник. Отдыхай. Завтра новый день. — Ты придёшь? — Приду, — она наклонилась и поцеловала его в лоб. — Куда я денусь. Она вышла, а он ещё долго лежал, глядя в потолок и улыбаясь.