Часть 22

«Говорят, после самой тёмной ночи всегда наступает рассвет. Для Константина Лазарева и Ирины Павловой этот рассвет был окрашен в цвета надежды. Но, как в любой больничной истории, затишье было обманчивым. Враги не дремлют. И пока герои учились жить в новой реальности, тени прошлого сгущались за их спинами».

--- Кафе на другом конце города. Вечер. Максим Юрьевич нервничал. Он сидел в самом тёмном углу неприметного кафе на другом конце города, подальше от любопытных глаз. Заведение было выбрано не случайно: тусклый свет, потёртые скатерти, стойкий запах прогорклого масла. Здесь никто не стал бы искать помощника главврача «Склифа». Он заказал двойной эспрессо и теперь помешивал его уже остывшим, бросая тревожные взгляды на входную дверь. Алла Витальевна вошла ровно в назначенное время — высокая, сухощавая, в дорогом чёрном пальто, которое резко контрастировало с убогой обстановкой кафе. Её лицо, как всегда, было бесстрастным, но Максим Юрьевич знал: за этим спокойствием скрывается стальная хватка. Она села напротив него. — Докладывайте, Максим Юрьевич, — произнесла она, не снимая перчаток. — Я надеюсь, у вас хорошие новости. — Павлова сейчас в уязвимом положении, — начал он, наклонившись вперёд. — Лазарев выбыл из строя. Травма тяжёлая, реабилитация займёт недели, может быть, месяцы. Она осталась без своей главной опоры. — Это я уже слышала, — резко перебила Алла Витальевна, давая понять, что не потерпит повторения пройденного. — Что вы сделали, пока она была занята спасением своего... протеже? — Я подал запрос в Минздрав о внеплановой проверке отделения, — Максим Юрьевич выдержал паузу, следя за её реакцией. — Основание — та самая жалоба родственников умершего пациента. Я добавил к ней копию статьи из прессы и свидетельства персонала. — Свидетели? — она приподняла бровь. — Да, нашлась одна медсестра из регистратуры, которая видела, как Лазарев и Павлова целовались в гараже. За небольшое вознаграждение она согласилась дать письменные показания. — Это хорошо, — впервые за весь разговор Алла Витальевна позволила себе лёгкую улыбку. — Но недостаточно. Нужно что-то более серьёзное. Что-то, что не просто бросит тень на её репутацию, а уничтожит её карьеру раз и навсегда. — У меня есть идея. Статья расходов на медикаменты. Я проверил документацию за последний квартал и нашёл несоответствие в закупках для сосудистой хирургии. Сумма небольшая, но если подать это как хищение... — Отлично, — Алла Витальевна откинулась на спинку стула, и в её глазах Максим Юрьевич увидел тот самый недобрый, торжествующий огонь. — Готовьте документы. Через неделю у нас будет всё, чтобы сместить Павлову. А вы, Максим Юрьевич, займёте место заместителя главврача. Максим Юрьевич кивнул, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло предвкушения. Он ждал этого слишком долго. Его план был продуман до мелочей, и теперь, когда Лазарев не мог помешать, всё шло как по маслу. --- Ординаторская. Утро. Костя медленно, придерживаясь за перила здоровой рукой, спускался по лестнице. Каждый шаг отдавался тупой болью в груди — там, где швы ещё только начинали заживать. Но он не мог больше лежать. Три дня в реанимации — это был его личный рекорд, который он не собирался повторять. В руках он держал букет белых пионов — огромный, пышный, источающий сладкий аромат. В другой руке — два стаканчика кофе из той самой кофейни, куда он послал санитара Петю, снабдив его подробнейшей инструкцией. Петя справился. Он толкнул дверь ординаторской плечом и вошёл. Разговоры мгновенно стихли. Брагин, сидевший на подоконнике с кружкой чая, поперхнулся. Куликов, листавший историю болезни, уронил очки. Нина Дмитриевна замерла с кипой карточек в руках. — Костик! — заорал Брагин, спрыгивая с подоконника. — Ты с ума сошёл?! Тебе же лежать надо! У тебя там аорта на протезе, забыл?! — Я помню, — спокойно ответил Костя, ставя стаканчики на стол. — Но ритуал должен продолжаться. Несмотря ни на что. Он выпрямился, морщась от боли, но продолжая улыбаться. Нина Дмитриевна покачала головой: — Константин Германович, вы невозможны. — Это я уже слышал. Не от вас, но слышал, — он подмигнул и поставил букет в вазу, стоявшую на краю стола. Дверь открылась, и в ординаторскую вошла Павлова. Она замерла на пороге, увидев Костю. Её взгляд скользнул по букету, по стаканчикам с кофе, по нему самому — бледному, но решительному, — и в её глазах Костя прочитал целую гамму чувств: от облегчения до гнева. — Лазарев, — произнесла она ледяным тоном, — что вы здесь делаете? Вам предписан постельный режим. Слово «постельный» вам понятно? — Абсолютно, Ирина Алексеевна, — он улыбнулся. — Но постельный режим не предусматривает кофе. А я хотел, чтобы вы выпили нормальный кофе, а не ту бурду, что варят в автомате. — Вы сбежали из палаты, чтобы принести мне кофе?! — её голос стал выше на полтона — верный признак того, что она с трудом сдерживает крик. — Лазарев, вам швы на аорте накладывали четверо суток назад! Четыре! А вы уже по лестницам бегаете?! — Я не бегал, — попытался оправдаться Костя, чувствуя, как под её напором его уверенность тает. — Я шёл. Медленно. — Медленно! — она всплеснула руками, что было для неё признаком крайнего раздражения. — Вы хоть понимаете, что могли спровоцировать кровотечение? Что швы могли разойтись? Что... — Но не разошлись же, — тихо перебил он. Ирина замолчала. Она стояла, сжимая в руках свои бумаги, и он видел, как дрожат её пальцы. Он понял: она не просто злится. Она боится. До чёртиков боится за него. — Простите меня, — сказала она уже тише, подходя к столу и беря стаканчик с кофе. — Я не должна была кричать. Но, Костя... пожалуйста, не делай так больше. Я не могу... не могу снова... Она не договорила, но он понял. Взял её за руку — прямо там, в ординаторской, на глазах у коллег. И она не отдёрнула руку. — Хорошо, — сказал он. — Обещаю. Больше никаких побегов. До официальной выписки. — Спасибо, — прошептала она и, повернувшись к коллегам, которые демонстративно уставились в свои бумаги, добавила: — А теперь — марш в палату. Я лично вас провожу. --- Палата Кости. Полдень. Она действительно проводила его до палаты, поддерживая за здоровую руку. Он не сопротивлялся — ему нравилось чувствовать её заботу. В палате она помогла ему лечь, поправила подушку, проверила капельницу. — Ирина Алексеевна, — позвал он, когда она уже собиралась уходить. — Да? — Можно ещё один поцелуй? — Зачем? — она приподняла бровь, и в её голосе появились знакомые стервозные нотки. — Для ускорения выздоровления, — он сделал серьёзное лицо. — С медицинской точки зрения это полностью обосновано. Поцелуи стимулируют выработку эндорфинов, которые ускоряют регенерацию тканей, снижают болевой синдром и укрепляют иммунитет. Я как хирург тебе говорю — мне это необходимо. — Как хирург? — она скрестила руки на груди. — Лазарев, вы... ты же торакальный хирург, а не эндокринолог и не иммунолог. — Я разбираюсь в медицине в целом, — не моргнув глазом, парировал он. — Эндорфины — это универсальное лекарство. От всех болезней. — И от разрыва аорты? — скептически уточнила она. — Особенно от разрыва аорты. Профилактика рецидивов. Она покачала головой, но он видел, как уголки её губ предательски ползут вверх. — Ты невозможен, Лазарев. — А ты всё ещё здесь, — он улыбнулся. — Я главврач. Я проверяю состояние пациента. — Проверяй ближе. Она вздохнула — тот самый, страдальческий вздох человека, который сдаётся, — и наклонилась. Поцелуй был долгим и тёплым, и когда она отстранилась, её щёки были чуть розовее обычного. — Доволен? — Эндорфины вырабатываются, — доложил он. — Чувствую, как ткани регенерируются. — Я скажу медсёстрам, чтобы увеличили дозу обезболивающего. Это будет эффективнее, чем мои поцелуи. — Никакое обезболивающее не сравнится с твоими поцелуями. Это научный факт. — Это не наука, Лазарев. Это шантаж. — Назовём это экспериментальной терапией. И, кстати, о терапии, — он приподнялся на локте, не обращая внимания на боль. — Можно ещё одну дозу? Для закрепления результата? — Ты невыносим, — но она всё-таки наклонилась снова. Когда она отстранилась во второй раз, он выглядел почти счастливым, несмотря на бледность и круги под глазами. — Я рад, что ты не ушла, — тихо сказал он. — Куда бы я ушла? — она села на стул у его кровати. — Ты — мой пациент. Самый трудный пациент в моей практике. Если бы я знала, что ты будешь так себя вести после операции, я бы тебя лично к кровати привязала. — Это угроза или обещание? — он улыбнулся. — И то, и другое, — она поправила его одеяло. — А теперь спи. Тебе нужен отдых. — А ты уйдёшь? — Я посижу здесь ещё немного. У меня через час планёрка, но пока... — она осеклась, не закончив фразу. — Спасибо, Ирина Алексеевна, — сказал он, закрывая глаза. — Ира, — тихо поправила она. — Когда мы одни, можно просто Ира. — Ира, — повторил он, и это имя прозвучало в его устах как музыка. — Мне нравится. Он заснул через несколько минут. Она сидела рядом, держа его за руку, и чувствовала, как внутри что-то тает. То самое, что она так долго прятала за стальной бронёй. --- Кабинет Павловой. Поздний вечер. День пролетел незаметно. Планёрка, обход пациентов, разбор конфликта в травматологии, звонки из Минздрава — обычная рутина, которая теперь ощущалась по-новому. Ирина ловила себя на том, что постоянно думает о нём. Что он делает? Как его швы? Не пытается ли он снова сбежать из палаты? Около девяти вечера, когда отделение затихло, она зашла в его палату. Костя не спал — лежал, уставившись в потолок, и его лицо было задумчивым. — Почему не спишь? — спросила она, садясь на стул у кровати. — Думаю. — О чём? — О нас. О том, что будет дальше. Она помолчала, потом тихо сказала: — Я не знаю, что будет дальше. Я знаю только, что хочу быть с тобой. Но как это сделать, не разрушив всё вокруг... я пока не понимаю. — А может, не надо понимать? — он повернул голову и посмотрел на неё. — Может, достаточно просто быть? Вместе. Здесь и сейчас. — Ты говоришь как философ, Лазарев. — Это всё эндорфины, — он улыбнулся. — После твоих поцелуев я становлюсь очень мудрым. — Ты невозможен. — Ты это уже говорила. Я начинаю думать, что это всё-таки комплимент. Они помолчали, потом он сказал: — Ира, я хочу тебя кое о чём попросить. — О чём? — Давай, когда меня выпишут, сходим куда-нибудь. В ресторан. Настоящий ресторан, не манты и не больничный буфет. Как нормальные люди. — Нормальные люди? — она усмехнулась. — Ты и я? Мы никогда не были нормальными. — Это не повод не попробовать. Она смотрела на него — на его бледное, но решительное лицо, — и что-то внутри неё дрогнуло. — Хорошо, Лазарев, — она чуть улыбнулась. — Когда тебя выпишут, я схожу с тобой в ресторан. — Правда? — он просиял. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда я буду выздоравливать ещё быстрее. — Только не вздумай снова сбегать из палаты. — Не буду. У меня теперь есть стимул оставаться здесь. Чтобы быстрее выйти. Она покачала головой, но не смогла сдержать улыбку. --- Коридор. Ночное свидание. Поздней ночью, когда все пациенты уснули, Костя надел тапочки, накинул халат поверх больничной рубашки и на полусогнутых ногах, морщась от боли, преодолел расстояние до конца коридора. Он знал, что Павлова ещё здесь. Знал, что она сидит в своём кабинете, разбирая бесконечные бумаги. И знал, что она не уйдёт, пока не убедится, что он спит. Но он не спал. Он нашёл её в кабинете, склонившуюся над папками с отчётами. Увидев его в дверях, она отложила ручку и нахмурилась. — Лазарев, опять?! — Это не побег, — поспешил заверить он, прижимая руку к больному боку. — Это контролируемая прогулка. Мне врач сказал — нужно двигаться. — Врач — это ты? — скептически уточнила она. — Один из них, — не моргнув глазом, соврал он. — Пойдём. Я хочу тебе кое-что показать. — Что? — Звёзды. — Лазарев, здесь нет звёзд. Это больница. — Есть окно в конце коридора. И через него видно небо. И даже пару звёзд, если повезёт. Она хотела возразить, но что-то в его взгляде — усталом, но полном надежды — остановило её. Она встала, накинула его старый кардиган, который до сих пор висел на спинке её кресла, и вышла за ним в коридор. Они стояли у окна в конце пустого гулкого коридора, глядя на ночной город. Где-то вдалеке мерцали огни многоэтажек. Небо было тёмным, но несколько звёзд действительно проглядывали сквозь дымку. — Вот, — сказал Костя, указывая на самую яркую. — Видишь? — Вижу, — она улыбнулась. — Это Венера, кажется. — Ты разбираешься в астрономии? — Нет, просто запомнила из какого-то фильма. Он рассмеялся, но тут же застонал от боли, схватившись за бок. — Тише, — она положила руку ему на плечо. — Не смейся так громко. — Прости, — выдохнул он. — Просто с тобой мне всё время смешно. — Это, кажется, не комплимент. — Это лучший комплимент, который я могу тебе сделать, — он повернулся к ней, всё ещё держась за больной бок, но глядя на неё с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. Они стояли у окна, глядя на звёзды, и молчали. В этом молчании было больше близости, чем в любых словах. — Мне холодно, — сказала она наконец. Костя, не раздумывая, снял с плеч больничный халат и накинул ей на плечи поверх кардигана. — Сумасшедший, — прошептала она, но не сняла его. — Ты простудишься. — Не простужусь. У меня эндорфинов достаточно, — он обнял её за плечи здоровой рукой и притянул чуть ближе. Где-то вдалеке, за стенами больницы, шумела ночная Москва. А здесь, в пустом коридоре, под тусклым светом ламп, стояли двое людей, которые только что нашли друг друга. И это было только начало. --- Кабинет Павловой. Финал. Когда Костя, наконец сдавшись на уговоры, ушёл обратно в палату, Ирина села в кресло у окна и закуталась в его кардиган. Она размышляла о прожитом дне — о его безрассудстве, о его нежности, о том, как он назвал её Ирой. Она открыла ящик стола, где лежала открытка с казанским Кремлём и записка. Долго смотрела на них, потом взяла ручку и на чистом листе бумаги написала: «План на будущее, пункт первый. Когда Лазарев поправится, пойти с ним в ресторан. Пункт второй. Перестать бояться. Пункт третий. Быть счастливой». Она сложила записку и убрала в ящик к остальным сокровищам. Потом выключила свет и вышла из кабинета. Ночь в Склифе была тихой, но в её душе разгорался новый день.