Часть 26

«Говорят, у страсти есть свой ритм. Утром она тихая, как первый луч солнца, нежная, как прикосновение губ к ещё сонной коже. А вечером она обрушивается штормом — горячим, безудержным, стирающим все границы. Ирина Павлова и Константин Лазарев познали оба эти ритма в одну ночь и один день, который навсегда изменил их жизнь».

--- Квартира Кости. Раннее утро. Солнце ещё только начинало золотить крыши московских домов, когда Костя открыл глаза. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на спящую Ирину. Она спала, свернувшись калачиком под одеялом, её волосы разметались по подушке, ресницы чуть подрагивали во сне. Она выглядела такой беззащитной, такой непохожей на ту железную леди, которую знал весь Склиф. Он не мог поверить своему счастью. Она здесь. Рядом. В его постели. В его квартире. Насовсем. Осторожно, чтобы не разбудить, он провёл кончиками пальцев по её обнажённому плечу. Кожа была тёплой, бархатистой. Она не проснулась, только вздохнула во сне и чуть подвинулась ближе. Костя улыбнулся и продолжил свои ласки — медленно, едва касаясь, он рисовал невидимые узоры на её плече, ключице, спускаясь ниже, к ложбинке между грудей. Ирина задышала чаще. Её веки дрогнули. — Костя? — прошептала она сонно. — Спи, — также шёпотом ответил он. — Я просто смотрю на тебя. Ты прекрасна. — В такую рань? — она приоткрыла один глаз, и он увидел в нём смешинку. — Ты меня разглядываешь, как экспонат в музее. — Как сокровище, — поправил он и наклонился, чтобы поцеловать её в плечо. — Я не могу оторваться. Ты — лучшее, что со мной случилось, Ира. Я хочу запомнить каждую секунду этого утра. Она повернулась к нему лицом и, всё ещё сонная, обвила руками его шею. — Тогда не просто смотри, — прошептала она. — Люби меня. Эти слова стали спусковым крючком. Костя, забыв об осторожности, припал к её губам в долгом, томительном поцелуе. Его руки скользнули по её телу, изучая каждый изгиб, каждую впадинку. Он хотел запомнить её всю — вкус её губ, запах её кожи, тепло её дыхания. Он стянул с неё одеяло и замер на мгновение, любуясь её телом в мягком утреннем свете. — Ты прекрасна, — повторил он. — Я хочу тебя всю. — Так бери, — ответила она, глядя ему в глаза. Он начал медленно, мучительно медленно. Его губы скользили по её шее, ключицам, груди. Он задержался там, лаская языком соски, и она застонала, выгибаясь ему навстречу. Его руки гладили её бёдра, живот, спускались ниже, но не касались самого сокровенного, заставляя её дрожать от предвкушения. — Костя, не мучай, — выдохнула она. — Это не мучение, — прошептал он, целуя её живот. — Это прелюдия. Он целовал её всю — живот, бёдра, колени, внутреннюю сторону бедра. Она стонала, запуская пальцы в его волосы, её дыхание стало рваным. Когда его губы, наконец, коснулись её там, где она больше всего хотела, она вскрикнула и выгнулась навстречу. Он ласкал её языком, медленно, ритмично, доводя до исступления, и она шептала его имя, как молитву. — Костя... Костя... пожалуйста... — Что «пожалуйста»? — он поднял голову, и она увидела в его глазах огонь. — Я хочу тебя. Всего. Сейчас. Он не заставил просить дважды. Осторожно, помня о своих швах, он вошёл в неё. Она ахнула и обхватила его ногами, притягивая ближе. Он двигался медленно, давая ей привыкнуть, и каждый толчок был наполнен нежностью. Их пальцы сплелись, он поцеловал её и начал ускорять ритм, но всё ещё нежно, всё ещё ласково, будто боясь её сломать. Они достигли пика вместе — тихо, почти беззвучно, только её короткий вскрик и его хриплый стон. Он опустился рядом, тяжело дыша. Она прижалась к нему, положив голову на его грудь. Их сердца колотились в унисон. За окном уже вовсю пели птицы, но им было всё равно. Они лежали в объятиях друг друга, и мир подождёт. — Каждое утро должно начинаться так, — прошептала она, гладя его по груди. — Я постараюсь, — он поцеловал её в макушку. — Обещаю. Каждое утро. Всю оставшуюся жизнь. --- Склиф. Планёрка. Планёрка в этот день была особенной. Павлова стояла во главе стола, как всегда — прямая, безупречная, но сегодня в её глазах не было льда. Только спокойная уверенность. — Коллеги, — начала она, и все мгновенно затихли, — вчера завершилась внеплановая проверка Минздрава. Я хочу сообщить вам результаты. Брагин подался вперёд, нервно теребя ручку. Куликов замер с чашкой в руке. Даже Нина Дмитриевна, обычно невозмутимая, отложила карточки. — Жалоба, поданная против Константина Германовича и против меня, признана необоснованной. Все обвинения сняты. Проверка установила, что жалоба была сфабрикована лицами, заинтересованными в смене руководства института. В настоящее время в отношении этих лиц начато служебное расследование. По залу пробежал шёпот. Брагин широко улыбнулся, Куликов шумно выдохнул. Костя, сидевший в углу на стуле, поймал взгляд Ирины и чуть заметно кивнул. Она едва заметно улыбнулась в ответ. — Кроме того, — продолжила она, — я хочу официально заявить. Мы с Константином Германовичем состоим в отношениях. Это не влияет на нашу профессиональную деятельность, но я не хочу, чтобы кто-то думал, будто мы это скрываем. Вопросы есть? В зале повисла тишина. Потом Брагин встал и громко захлопал в ладоши. За ним — Куликов, Ханина, Нина Дмитриевна. Через несколько секунд аплодировала уже вся ординаторская. — Поздравляю! — гаркнул Брагин, хлопая Костю по плечу. — Наконец-то! А то ходили вокруг да около, как два подростка. Я уж думал, до пенсии будете переглядываться! — Олег, — предостерёг Костя, но сам улыбался. — А что Олег? Олег прав! — Брагин развёл руками. — Вы отличная пара. Самая страшная пара в истории Склифа, но отличная. Все рассмеялись. --- Палата Максима Юрьевича. После планёрки Ирина спустилась в палату, где временно содержался Максим Юрьевич. Он лежал на кровати, пристёгнутый ремнями, бледный, с синяками на шее от вчерашней попытки. Его глаза были пустыми, остекленевшими. Завидев её на пороге, он чуть приподнял голову и снова уронил её на подушку. — Ирина Алексеевна, — его голос был хриплым, сломленным. — Зачем вы пришли? Посмотреть на поверженного врага? Порадоваться? — Я пришла сказать, что не буду требовать самого жёсткого наказания, — ответила она ледяным тоном, не делая ни шага вглубь палаты. — Вы были марионеткой. Алла Витальевна использовала вас. Я это понимаю. Но вы должны понести ответственность. Это справедливо. — Я хотел... — он запнулся, по его щеке скатилась слеза. — Я хотел быть значимым. Хотел, чтобы меня ценили. Она говорила мне такие слова, каких я никогда не слышал. Я думал, что нужен ей. А оказалось — просто инструмент. — Ценят тех, кто этого заслуживает, — сухо сказала Ирина, но её голос чуть дрогнул. Она вспомнила, как сама годами боялась поверить, что достойна любви. — Своими поступками вы не заслужили ни уважения, ни доверия. Но вы ещё живы. Это ваш шанс всё исправить. Не для меня — для себя. Она развернулась и вышла, не оборачиваясь. Эта глава её жизни была закрыта. --- Квартира Кости. Вечер. Вторая близость. Вечером они снова остались вдвоём. Илья гостил у бабушки и дедушки — Мария Валерьевна, узнав о переезде Ирины, тактично предложила забрать внука на пару дней, «чтобы вы там устроились, не до нас». Костя был ей безмерно благодарен. Они ужинали при свечах. Играл тихий джаз, вино искрилось в бокалах, и воздух между ними был наэлектризован тем же напряжением, что и утром. Но сейчас что-то изменилось. Ирина смотрела на него по-другому — не с нежностью, а с вызовом. С желанием. — Ты сегодня была великолепна на планёрке, — сказал Костя, пытаясь разрядить обстановку. — Железная леди вернулась. — Железная леди осталась в Склифе, — ответила она, ставя бокал на стол. — А здесь, дома, я просто Ира. И я хочу быть с тобой. Она встала и подошла к нему. Взяла его за руку, заставила подняться. Потом, не говоря ни слова, прижалась к нему всем телом и поцеловала — жарко, требовательно, совсем не так, как утром. — Ира... — прошептал он, когда она оторвалась от его губ и начала расстёгивать его рубашку. — Молчи, — она провела ладонями по его обнажённой груди, ощущая тепло его кожи, чувствуя, как быстро бьётся его сердце. — Утром ты мучил меня. Теперь моя очередь. Она повела его в спальню, и он шёл за ней, как зачарованный. В спальне горели свечи — те же, что и утром, но теперь их свет казался более ярким, более горячим. Ирина толкнула его на кровать и села сверху, глядя ему в глаза. — Сегодня я хочу тебя, — сказала она низким, чувственным голосом. — Всего. Без остатка. Она целовала его — жадно, глубоко, её руки скользили по его телу, изучая, лаская, требуя. Костя стонал, пытаясь перехватить инициативу, но она не давала — она была сильнее сегодня, она вела, и он покорялся ей с восторгом. Она спустилась ниже, целуя его грудь, живот, задержалась там, где он больше всего хотел её прикосновений. Костя застонал, запуская пальцы в её волосы. Она ласкала его губами и языком, и он чувствовал, как мир сужается до одной точки, до её губ, до её дыхания. — Ира, я больше не могу... — Можешь, — прошептала она, поднимаясь и усаживаясь на него сверху. — Ты сильный. Ты выжил. Ты можешь всё. Она опустилась на него, и они оба застонали от остроты ощущений. Теперь она задавала ритм — быстрый, неистовый, она двигалась, как в танце, и он отвечал ей, подхватывая каждое движение, каждый толчок. Их тела блестели от пота, дыхание смешивалось, имена — «Ира», «Костя» — срывались с губ, как молитва. — Ещё... — шептала она. — Ещё... пожалуйста... Он перевернул её на спину, не в силах больше сдерживаться. Вошёл в неё глубоко, сильно, и она вскрикнула, обхватывая его ногами. Ритм становился всё быстрее, всё отчаяннее, и когда волна оргазма накрыла их обоих, Ирина выгнулась дугой, и её крик разнёсся по спальне. Костя рухнул на неё, тяжело дыша, и она обняла его, прижимая к себе, гладя по спине. — Я люблю тебя, — прошептал он, уткнувшись лицом в её волосы. — И я тебя, — ответила она. — Больше жизни. Они лежали обессиленные, но счастливые. Свечи догорали. За окном шумела Москва. Но здесь, в маленькой спальне, было только их дыхание. И их любовь. И это было самое главное.