Часть 27

«Говорят, любовь — это свобода. Но иногда любовь — это узы. Сладкие, желанные узы, которые связывают двух людей крепче любых клятв. Ирина Павлова поняла это в тот день, когда впервые позволила себе ревновать. А Константин Лазарев — когда позволил ей связать себя. Во всех смыслах».

--- Квартира Лазаревых. Раннее утро. Солнце только начинало заливать кухню мягким утренним светом, когда Ирина, ещё сонная, в его рубашке и с распущенными волосами, вошла на кухню. Запах кофе уже витал в воздухе, смешиваясь с ароматом чего-то горелого. Костя стоял у плиты и с самым серьёзным видом пытался перевернуть яичницу. Получалось плохо. Желток растёкся, белок пригорел по краям, а сам Костя, в фартуке поверх голого торса, выглядел так, будто сражался с драконом. — Доброе утро, — сказала Ирина, прислоняясь к дверному косяку и скрещивая руки на груди. — Что это? — Это омлет, — гордо объявил Костя. — Почти. — Это не омлет, Лазарев. Это кулинарное преступление. — Между прочим, — он повернулся к ней и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда таяло внутри, — это мой авторский рецепт. Яичница «Покоритель сердец». Ты должна оценить. Она подошла, заглянула в сковородку и фыркнула. — Я оценила. Сердце остановилось от ужаса. — Но ты всё ещё здесь, — он притянул её к себе за талию, не обращая внимания на дымящуюся сковородку. — Значит, действует. — Ты невозможен, — она покачала головой, но позволила себя обнять. — Я знаю. Но ты всё равно со мной. Он поцеловал её в лоб, потом в кончик носа, потом в губы. Она ответила, запуская пальцы в его волосы. Поцелуй становился глубже, и яичница окончательно превратилась в уголь. — Костя, — выдохнула она, отстраняясь, — плита. — Плита подождёт, — он и не думал отпускать её. — Плита не подождёт. И мне на работу через час. И тебе, кстати, тоже. Сегодня твой первый день. — Помню, — он вздохнул и нехотя отпустил её. — Ладно. Завтрак через пять минут. Садись, я всё исправлю. Она села за стол, наблюдая, как он колдует над новой порцией яиц. В этом было что-то невероятно уютное — просто сидеть и смотреть, как он готовит, как двигаются его руки, как он хмурится, когда что-то идёт не по плану. «Это и есть счастье, — подумала она. — Простое, тихое, настоящее. И оно моё». --- Склиф. Ординаторская. Возвращение в строй. Когда Костя появился в ординаторской, его встретили аплодисментами. Брагин, сидевший на подоконнике с кружкой чая, спрыгнул и отвесил шутовской поклон. Куликов с трудом сдерживал улыбку. Нина Дмитриевна отложила карточки и подошла, чтобы лично поприветствовать его. — Константин Германович, — она взяла его за руку, — с возвращением. Мы так рады вас видеть на ногах. — Спасибо, Нина Дмитриевна, — он пожал её ладонь. — Я тоже рад. Лежать без дела — это не моё. — Костик! — заорал Брагин, хлопая его по плечу. — Ты снова в строю! Скажи честно, это Павлова тебя выходила или ты сам такой живучий? — Думаю, совместными усилиями, — ответил Костя, и его уши чуть покраснели. — Но ей спасибо. Без неё я бы не справился. — О-о, — протянул Брагин, — скажи ещё, что она тебе по утрам кофе варит и омлет готовит. — Вообще-то это я ей готовлю, — ответил Костя, и в ординаторской стало тихо. — Правда, омлет у меня пока не очень. Но я тренируюсь. — Костик, — Брагин вытаращился, — ты готовишь Павловой завтраки? Нашей Павловой? Железной леди? Той самой, которая десять лет тебя чуть не убивала? — Той самой, — Костя улыбнулся. — И она не железная. Она... другая. Дверь открылась, и в ординаторскую вошла Павлова. Все мгновенно затихли. Она обвела коллег ледяным взглядом, задержавшись на Косте на долю секунды дольше, чем на остальных. — Доброе утро, коллеги, — произнесла она своим обычным, не предвещавшим ничего хорошего тоном. — Надеюсь, вы продуктивно провели выходные и готовы к работе. Лазарев, — она перевела взгляд на него, — с возвращением. Не опаздывайте на планёрку. — Слушаюсь, Ирина Алексеевна, — он чуть заметно подмигнул ей. Она прищурилась, но ничего не сказала. Только уголки губ дрогнули. Планёрка прошла в обычном режиме. Павлова раздала поручения, выслушала доклады, сделала замечания. Никаких поблажек Лазареву — только работа. Но все заметили, что она больше не называет его «Константин Германович» с ледяной интонацией. Теперь это звучало почти... тепло. --- Приёмный покой. Сцена с медсестрой. После планёрки Костя направился в приёмный покой — нужно было осмотреть пациента, поступившего с подозрением на аппендицит. У стойки регистрации его перехватила новая медсестра — молоденькая, лет двадцати пяти, с копной рыжих волос и слишком яркой помадой. Костя видел её пару раз до травмы, но сейчас она, кажется, решила проявить инициативу. — Константин Германович! — она буквально подлетела к нему, сияя улыбкой. — Я так рада, что вы вернулись! Мы все за вас переживали! Вы такой герой — спасти ребёнка и выжить после такого падения... — Спасибо, — Костя вежливо кивнул, стараясь обойти её. — Я спешу, простите. — Ой, подождите! — она схватила его за рукав халата. — Я хотела спросить... говорят, вы теперь с Ириной Алексеевной? Это правда? Костя остановился. Повернулся. Посмотрел на неё. — Правда, — сказал он спокойно. — А что? — Да ничего, — она улыбнулась ещё шире, и в этой улыбке было что-то, что Косте категорически не понравилось. — Просто... я думала, вы не в её вкусе. Она такая строгая, а вы такой... весёлый. — Я в её вкусе, — отрезал Костя. — А теперь извините, меня ждёт пациент. Он аккуратно высвободил рукав и пошёл по коридору. Медсестра смотрела ему вслед, и её улыбка стала задумчивой. Ирина видела эту сцену. Она стояла в конце коридора, сжимая в руках папку с документами. Её лицо было непроницаемым, но пальцы, сжимавшие папку, побелели. Она не стала вмешиваться. Просто развернулась и пошла в свой кабинет. Но Костя знал этот взгляд. Этот лёд в глазах. Она всё видела. И она была в ярости. --- Кабинет Павловой. День. Костя зашёл к ней в кабинет через час. Она сидела за столом, просматривая какие-то бумаги, и не подняла головы, когда он вошёл. — Ирина Алексеевна. — Да, Лазарев? — её голос был ледяным. — Я хотел обсудить пациента из пятой палаты. Аппендицит подтвердился, нужна операция. — Назначайте. Вы хирург, вам не нужно моё разрешение. — Ирина Алексеевна, — он обошёл стол и встал у неё за спиной, — что случилось? — Ничего, — она продолжала писать. — Ты злишься. Это из-за медсестры? Которая хватала меня за рукав? Она отложила ручку и медленно повернулась. — Я не злюсь, Лазарев. Просто я заметила, что некоторые сотрудницы забывают о субординации. И о том, что вы — мой. Он улыбнулся. — Твой? — Мой, — отчеканила она, глядя ему в глаза. — И я не собираюсь делить тебя ни с кем. — Мне нравится, когда ты ревнуешь, — он наклонился и поцеловал её за ухом. — Это горячо. — Я не ревную, — возразила она, но её голос стал ниже. — Я просто обозначаю границы. И если ты ещё раз позволишь какой-то медсестре... — Что? — он приподнял бровь. — Что ты сделаешь? — Узнаешь вечером, — сказала она, и в её голосе прозвучало обещание. --- Квартира Лазаревых. Вечер. Вечером, когда дневная суета осталась позади, они сидели на диване. Илья был у бабушки, и квартира принадлежала только им двоим. Ирина молчала, но Костя чувствовал, что она всё ещё думает о сегодняшнем инциденте. — Ира, — начал он, беря её за руку, — ты же знаешь, что мне никто, кроме тебя, не нужен. — Знаю. — Тогда почему ты хмуришься? — Я не хмурюсь. Я думаю. — О чём? Она встала и потянула его за руку в спальню. — О том, что я обещала тебя связать. Костя сглотнул. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Она завела его в спальню, толкнула на кровать. Потом достала откуда-то шёлковый шарф — он не сразу понял, откуда и зачем он у неё, — и медленно, глядя ему в глаза, привязала его запястья к спинке кровати. — Теперь ты мой, — сказала она низким, тягучим голосом. — И только мой. — Я всегда был твоим. — Знаю. Но сейчас ты это почувствуешь. Она наклонилась и поцеловала его — медленно, властно, так, как никогда раньше. Её руки скользили по его телу, то лаская, то царапая. Костя стонал, пытаясь высвободить руки, но шарф держал крепко. Он чувствовал, как кровь закипает в жилах, как желание становится невыносимым. — Ира... — Молчи, — она села на него сверху, глядя в глаза. — Сегодня ты мой. И ты будешь делать то, что я скажу. — Да, — выдохнул он. — Что угодно. Она наклонилась и поцеловала его снова. Её движения становились всё более требовательными, она буквально брала его, и он отдавался ей — полностью, без остатка. Их тела сплетались, дыхание смешивалось, и в комнате не осталось ничего, кроме жара и страсти. Когда всё закончилось, и они лежали обессиленные, Костя прошептал: — Ты невероятная. — Я знаю, — она улыбнулась, развязывая шарф. Он притянул её к себе и, не говоря ни слова, поцеловал в шею. Поцелуй был долгим, влажным, и когда он отстранился, на коже остался красный след. Засос. Она дотронулась до него пальцами и нахмурилась. — Лазарев! — в её голосе звенело возмущение. — Ты что сделал?! — Обозначил границы, — он улыбнулся, глядя на дело своих губ. — Теперь все будут знать, что ты моя. — Я главный врач! Как я пойду на работу с... с этим?! — Надень водолазку, — предложил он, и его глаза сияли. — Или платок. Но след останется. Это клеймо. Ты — моя. Она хотела возмутиться, но вместо этого рассмеялась. — Ты невозможен. — А ты меня любишь. — Люблю, — она прижалась к нему. — И я тебя никому не отдам. — Договорились, — он поцеловал её в макушку. — Сделка века. --- Квартира Лазаревых. Ночь. Поздней ночью они лежали без сна. За окном шумела Москва, но здесь, в спальне, было тихо. Ирина положила голову Косте на грудь, слушая его сердцебиение. — Костя, — тихо позвала она. — Мм? — Ко мне сегодня заходил Гена. Он напрягся. — Зачем? — Он хотел... он хотел предупредить меня. Сказал, что ты слишком молод и нестабилен. Что я с тобой намучаюсь. — И что ты ответила? — Я сказала, что это не его дело. И указала на дверь. — Правильно сделала, — он гладил её по волосам. — Он просто одинокий старик, который потерял всё. Не дай ему отравить наше счастье. — Ты не злишься? — Я злюсь, — честно ответил он. — Но не на тебя. Ты — моя семья. Я хочу, чтобы ты это знала. Она замолчала, переваривая его слова. Потом прошептала: — Я люблю тебя, Лазарев. — Я знаю, — он улыбнулся. — Ты мне это уже говорила. Но скажи ещё раз. — Я люблю тебя. — И я тебя. Больше жизни.