7 часть || прости меня... Умоляю я...

Та нежность... Которая была сегодня в полдень внушила мне надежду. Все те прикосновения Азура буквально воскресили меня...

Думал я, пока не настал тот самый ужаснейший вечер который разлучит меня с Азуром...Навсегда.

***

Пока Азу был занят делами, а именно поливом своих любимых ядовитых Паслёнов... Я затачивал острое, как бритва ритуальный клинок, который двумя остриями возвышался вверх, как ветви лозы. Мои руки дрожали в безмятежных конвульсиях... Нет... Почему я должен сделать это..? Мне не нужна это вторая жизнь!!! Вот бы я мог второй раз воткнуть этот клинок во второй раз... Чтобы не видеть своё отвратительное отражение в зеркале... В любом случае я должен сделать это.. Нежели он будет умирать мучительно от чужих грязных рук. Но и умирать от рук родного человека будет просто ужасно, ведь ты буквально осознаёшь, что тот... Кому ты доверял, тот кого ты любил, тот кто целовал тебя... В прямом и переносном смысле воткнул тебе нож в спину. Голоса сегодня не просто шептали — они выли. В моей голове разыгрался настоящий шторм, где каждый раскат грома повторял приказы Амараха, а вспышки молний подсвечивали самые жуткие варианты нашего будущего. Я сидел на полу, обхватив голову руками, и чувствовал, как реальность храма — холодные камни, запах ладана, мерцание свечей — медленно растворяется, уступая место вязкой, липкой тьме. Убей его…

Предай его…

Ты никчемен…

Ты его палач...

ТЫ — ЕГО СЛАДКАЯ СМЕРТЬ.

Я зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли кроваво-красные пятна. Дрожь была такой сильной, что я почти слышал, как стучат мои зубы. Я тонул. Я захлебывался в этой ментальной агонии, не в силах даже вскрикнуть. И вдруг... тьма дрогнула. Я почувствовал, как чьи-то теплые, надежные руки мягко легли мне на плечи. Это прикосновение было как удар тока, вернувший меня в тело. А затем меня просто обняли. Азур притянул меня к себе, усаживая между своих колен, и крепко обхватил руками, словно пытаясь создать вокруг меня непроницаемый кокон. Я уткнулся лицом в его плечо, вдыхая его личный, успокаивающий аромат — горьковатую мяту и едва уловимый запах книжной пыли. Его плащ, прохладный снаружи, внутри хранил живое, живительное тепло. — Ты опять витаешь в облаках, Паслён?.. — сказал Азур, положив свой подбородок мне на макушку. Он не просто держал меня. Он баюкал меня, едва заметно покачиваясь из стороны в сторону. Одна его рука гладила меня по затылку, пальцы путались в моих волосах, осторожно распутывая узлы моих страхов. Это объятие было таким… правильным. Таким милым и домашним, что в нем не осталось места для Культа, для Амараха, для крови на алтаре. В этом кольце его рук я снова был просто Таймом. Не убийцей, не жертвой, не сломленным культистом. Я почувствовал, как ледяной узел в моей груди начинает медленно таять. Голоса, еще секунду назад разрывавшие мозг, испуганно затихли, отступая перед этой простой человеческой близостью. Гроза в голове стихла, сменившись благословенной тишиной. Я судорожно вздохнул, вцепляясь пальцами в его одежду, боясь, что если я отпущу, бездна вернется. Но Азур лишь сильнее прижал меня к себе. — Ты иногда такой милый когда задумываешься, — промурлыкал он, и я почувствовал, как его губы коснулись моего виска, чуть выше повязки. — Но не забывай, что у тебя есть партнёр и если тебе не о чём думать... Ты можешь думать обо мне. И я задышал. Ровно, глубоко, в такт его сердцу, которое билось прямо под моей щекой. Мир снова стал твердым. И пока он держал меня так — мило, бережно, почти отчаянно — я верил, что у нас еще есть шанс. Что эта нежность сильнее всей тьмы, которую на нас натравили.. — Ты прям как котёнок..., — Сказал я положив свои ладони на его, — Такой прилипчивый... Я смог выдавить едва заметную улыбку... Но я знал... Что в этот роковой день это будет моей последней улыбкой... Ведь дальше меня больше никто не сможет заставить улыбнуться так искренне.. Как Азур..

***

Вечер наползал в наш дом, как удушливый серый туман. Солнце, скрытое за пеленой облаков, медленно тонуло где-то за горизонтом, окрашивая небо в цвет застарелого синяка — грязно-пурпурный и болезненно-желтый. В воздухе пахло озоном, сырой землей и тем самым приторным, дурманящим ароматом паслёна, который теперь казался мне запахом самой смерти. Я стоял в дверях нашей кельи, чувствуя, как ритуальный кинжал жжет мне бедро сквозь ткань брюк. Сапфир на моей шее был ледяным, он словно вытягивал из меня последние остатки тепла, даруя ту самую обещанную стариком «твердость руки». — Азур... — мой голос надломился, прозвучав чуждо в наступившей тишине. — Пойдем прогуляемся??... Сейчас как раз вечер... Поле пасленов сейчас... оно должно быть прекрасным. Услышав моё предложение он ясно улыбнулся... Моё единственное солнышко... В скором времени оно потухнет навсегда.. — Поле паслёнов... Как же оно прекрасно однако... Хоть это поле маленьких и изящных убийц. — Промолвил он, взяв мои руки в свои. Да... Поле маленьких и изящных убийц... Но сегодня будет на одну убийцу больше в этом поле... Только грязного, уродливого. Путь к полю пасленов казался мне дорогой на собственную казнь, затянувшейся и мучительной. Мы шли по узкой, извилистой тропе, которая змеилась между вековых деревьев, чьи искривленные, голые ветви царапали серое небо, словно пальцы мертвецов, пытающихся ухватиться за уходящий свет. Воздух был тяжелым и неподвижным, пропитанным запахом сырой, развороченной земли и прели — так пахнет свежевырытая могила, ждущая своего постояльца. Дождь перестал, но с ветвей на нас продолжали падать крупные, холодные капли, напоминающие слезы по покойнику, который еще не успел остыть. — Какая красота.., — тихо произнес Азур, и его голос в этой ватной тишине прозвучал как шелест опавшей листвы. — Слышишь, как пахнет свободой? Я втянул воздух и едва не поперхнулся. Свободой? Нет. Из низины, где раскинулось поле, тянуло густым, приторно-сладким ароматом белладонны. Это был запах дурмана, вкрадчивый и ядовитый, как обещания Амараха. Он обволакивал легкие, словно погребальный саван, обещая покой, который наступает только тогда, когда сердце перестает биться. Каждая молекула этого запаха была пропитана метафорой конца: пасленовые колокольчики в сумерках выглядели как маленькие траурные лампадки, зажженные на похоронах самой надежды. Мы миновали старую изгородь, кособокую и почерневшую, похожую на гнилые зубы в пасти забытого богом кладбища. Трава под ногами была высокой и скользкой; она обвивала мои лодыжки, точно путы, не пуская вперед и одновременно подталкивая в спину. Сапфир на моей шее вибрировал, отзываясь на каждый шаг. Он стал ледяным, как монета, которую кладут на веко усопшего, чтобы тот не смотрел на оставленный им мир. — Смотри, — Азур остановился на краю поля и указал вперед. Перед нами раскинулось море фиолетового безумия. Цветы паслена в сгущающихся тенях казались не растениями, а глубокими ранами на теле земли. Они колыхались от невидимого ветра, и этот звук напоминал сухой шепот костей. Я смотрел на Азура, чья фигура в этом мареве казалась тонкой свечой, готовящейся погаснуть, и понимал: эта дорога привела нас не на прогулку. Мы пришли к финишной черте, где жизнь обрывается так же легко, как стебель ядовитого цветка. Мы вышли к самому краю поля, где раскинула свои узловатые ветви старая жакаранда. Её крона, усыпанная нежными сиреневыми цветами, казалась в этих сумерках грозовым облаком, застывшим над землей. Мы сели прямо на обнаженные корни, впивающиеся в почву, словно костлявые пальцы. Азур сорвал первый стебель паслена и поднес его к лицу. Его фиолетовые глаза в тени дерева казались бездонными колодцами. — Знаешь, Тайми... — начал он, и его голос звучал так вкрадчиво, будто он читал древнюю легенду. — В народе говорят, что паслен — это цветы забытых душ. Они ядовиты, потому что впитали в себя всю горечь тех, кто не смог уйти с миром. Но посмотри, как они тянутся друг к другу. Даже в смерти они хотят быть сплетены. Он начал ловко переплетать гибкие стебли, и я, повинуясь его молчаливому приглашению, потянулся за цветами. Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь сухим шелестом листвы. Я видел, как из надломленных стеблей выделяется густой, липкий сок — ядовитое молоко земли. Этот сок попадал на наши ладони, просачивался в мелкие царапины и трещинки на коже. Я чувствовал, как яд начинает обжигать пальцы. Ощущение было такое, будто я держу в руках тлеющие угли, которые медленно пожирают плоть. Я видел, как кожа на руках Азура краснеет, как сок окрашивает его тонкие пальцы в грязно-желтый цвет, но он даже не вздрогнул. Никто из нас не чувствовал боли. Та физическая агония, которую причинял паслен, была ничем по сравнению с тем ледяным оцепенением, что сковало наши сердца. Это было похоже на странное благословение: яд паслена выжигал нервы, даруя нам обоим иллюзию бесчувственности. — Получается красиво, правда? — Азур поднял наполовину сплетенный венец. Фиолетовые колокольчики печально склонили свои головки, словно оплакивая нас заранее. — Да... Это и вправду самое обоятельное зрелище, которое я видел...— прошептал я, продолжая переплетать стебли между собой. Я смотрел на свои обожженные руки, на этот венец, который больше напоминал терновый, и понимал, что мы плетем не украшение. Мы плели погребальные украшения для нашей любви. Сок паслена продолжал жечь, но я лишь сильнее сжал стебли, желая, чтобы этот яд проник как можно глубже. Чтобы он заставил мою руку не дрогнуть, когда придет время сменить цветы на сталь.

***

Последние лучи закатного солнца окончательно утонули в траве, оставив нас в вязком, сиреневом мареве сумерек. Азур завязал последний узел на стеблях, и венец из паслена, тяжелый и влажный от ядовитого сока, был готов. Он медленно поднялся, и я, словно в трансе, встал вслед за ним. Мои ноги казались чужими, деревянными. Азур сделал шаг навстречу, сокращая то ничтожное расстояние, что еще отделяло нас от финала. Его обожженные соком руки поднялись и почти торжественно опустили венец мне на голову. Холодные, скользкие лепестки коснулись моего лба, и я почувствовал, как яд жжет кожу, смешиваясь с испариной. — Тебе идет, Тайми, — прошептал он, и его голос был полон такой невыносимой, чистой любви, что у меня перед глазами всё поплыло. Он подался вперед и крепко, отчаянно обнял меня, пряча лицо у меня на плече. Я чувствовал, как бьется его сердце — быстро, ритмично, так живо. Его руки сомкнулись у меня на спине, даруя последнее в этой жизни прикосновение.

ЭТО. ТВОЙ. ШАНС.

Я зажмурился. Сапфир на груди стал раскаленным углем, выжигая остатки моей воли. Моя правая рука, спрятанная между нашими телами, медленно скользнула к поясу. Пальцы сомкнулись на костяной рукояти кинжала. Сталь покинула ножны бесшумно, словно сама не хотела участвовать в этом предательстве. Я обнял его левой рукой в ответ, прижимая к себе сильнее, почти до хруста ребер — не для того, чтобы попрощаться, а для того, чтобы он не упал раньше времени. Рывок был быстрым, механическим, лишенным всякого изящества. Я занес кинжал и с глухим звуком вогнал лезвие ему под лопатку, целясь точно туда, где только что слышал стук его сердца. Азур вздрогнул всем телом. Его руки на моей спине на мгновение сжались так сильно, что я перестал дышать, а затем... они бессильно соскользнули вниз. Он не закричал. Из его груди вырвался лишь тихий, рваный выдох, похожий на удивленный всхлип. — Паслён...? — прошептал он мне в плечо, и я почувствовал, как по моей ладони потекло что-то густое и горячее, мгновенно пропитывая ткань манжета. Он не оттолкнул меня. Даже умирая, он продолжал тяжело опираться на меня, словно я всё еще был его опорой, а не его палачом. Запах белладонны вокруг стал невыносимо острым, смешиваясь с металлическим запахом крови. Поле пасленов замерло, принимая свою жертву, а я стоял, не смея выпустить его из объятий, чувствуя, как вместе с его угасающим дыханием из мира уходит последний свет. Я чувствовал, как под моими пальцами рвется ткань его кардигана. Азур цеплялся за меня, как утопающий за обломок скалы, а я... я был той самой бездной, что тянула его на дно. Его пальцы судорожно сжимали мою одежду, костяшки побелели, а в глазах — в этих бесконечных фиолетовых омутах — стояла такая невыносимая, рвущая на части боль, что я ослеп от собственных слез. Мы оба рыдали. Громко, захлебываясь, теряя человеческий облик в этом поле, которое должно было стать нашим спасением, а стало эшафотом. Я слышал его рваный, хриплый вдох — звук, который будет преследовать меня вечно. — Тай..ми?...прекрати..— прохрипел он. Эти слова стали последней каплей. Чтобы не видеть его мучений, чтобы заглушить голос собственного сердца, я с силой оттолкнул его. Он упал навзничь, в самую гущу пасленов. Стебли ломались под его весом, брызгая ядовитым соком, и фиолетовые колокольчики рассыпались вокруг его головы, как насмешливый нимб. Я не дал ему времени. Я навалился сверху, придавливая его к сырой, пахнущей тленом земле. Мои колени уперлись в его бедра, фиксируя, не давая даже шанса на спасение. Весь мир сузился до этого маленького клочка земли, до его бешено бьющегося под моими ладонями сердца. — Прошу... Заткнись! — закричал я, срывая голос, и мои слезы горячими каплями падали на его бледное, испачканное кровью лицо. Я снова занес руку. Ритуальный кинжал казался теперь тяжелее самой жакаранды, под которой мы сидели. Сапфир на моей шее обжигал кожу ледяным пламенем, требуя закончить это «милосердие». Я ударил. Снова. В самую грудь, туда, где задыхалась его любовь ко мне. Сталь вошла легко, почти мягко, и я почувствовал, как жизнь Азура окончательно надломилась. Его руки, которые только что плели мне венок, слабо дернулись, пытаясь в последний раз коснуться моих волос, и бессильно упали в траву. Только наши надрывные всхлипы нарушали тишину поля. Я остался сидеть на нем, не в силах оторваться, прижимаясь лбом к его груди, в которой больше не было слышно ни одного удара. Я убиваю его. Я спасаю его. Я давно уничтожил себя. Вокруг нас пахло раздавленным пасленом и железом. И в этот момент я понял, что Амарах был прав: я действительно стал истинным сыном Спавна. Ведь я только что принес в жертву единственное, что делало меня человеком. Это была уже не священная жертва, а кровавый, ослепляющий хаос. Мой разум окончательно треснул, рассыпаясь на тысячи острых осколков под весом совершенного. Я занес руку снова, и еще раз, и еще. Раз, два, три... Сталь входила в его плоть с влажным, чавкающим звуком, который эхом отдавался в моей черепной коробке. Горячая, густая кровь фонтаном брызнула мне в лицо, заливая единственный глаз, смешиваясь с соленой влагой моих слез. Она была повсюду: на моих руках, на разорванном кардигане, на фиолетовых лепестках паслена, которые мгновенно чернели, напитываясь этим багрянцем. — Тайми... — его голос превратился в клокочущий, захлебывающийся шепот. — Хватит... прошу тебя... остановись... Азур вовсе не пытался поймать мои запястья своими слабеющими, скользкими от крови руками. Он умолял не о жизни — он умолял прекратить эту агонию. Его глаза, когда-то ясные и фиолетовые, теперь затуманивались, в них отражалось лишь бездонное, кричащее отчаяние. Четыре, пять ... Я бил вслепую, всхлипывая и задыхаясь. Каждый удар сопровождался моим надрывным, охрипшим криком. — Прости... Мой любимый... Азу... — выл я, прижимаясь к нему всё сильнее, словно пытаясь втиснуть свои извинения прямо в его открытые раны. Я ненавидел свои руки. Я ненавидел Амараха. Я ненавидел это небо, которое равнодушно смотрело на нас сверху. Шесть. Последний удар. Кинжал со звоном наткнулся на камень под его телом. Я замер, навалившись всем весом на рукоять. Под моими коленями земля превратилась в липкое, красное месиво. Кровь Азура толчками выходила из его груди, пропитывая траву, и я чувствовал, как это тепло медленно исчезает, сменяясь могильным холодом. Он больше не умолял. Его голова бессильно откинулась назад, и губы, еще минуту назад шептавшие слова любви, замерли в незавершенном вздохе. Я сидел на нем, скользкий от его жизни, которую только что собственноручно выпустил наружу. Вокруг нас стояла оглушительная, мертвая тишина, нарушаемая лишь редким падением капель с листьев жакаранды. Я продолжал шептать «прости», уткнувшись в его залитую кровью шею, но ответом мне был лишь запах раздавленных паслёнов и ледяное безмолвие поля. Он... Еле как начал шептать.. Азу кашлял.. Захлёбываясь в своей же крови... — Тайми... тише... не кричи так... — Азур с трудом поднял дрожащую, окровавленную ладонь и едва коснулся мокрой щеки Тайма. — Посмотри на меня... только один раз...Кха.. Кха.. Он судорожно вдохнул, и на его губах запузырилась алая кровь, но он заставил себя улыбнуться — той самой мягкой, сокрушительной улыбкой, от которой всегда становилось тепло. — Я не злюсь... слышишь? Я никогда не смог бы на тебя злиться. Ты ведь просто... просто подарил мне покой. Ты выбрал для меня самое красивое место. Мои любимые цветы... Его пальцы слабо скользнули по повязке на глазу Тайма, словно пытаясь стереть его боль. — Это не твоя вина, маленький мой... Это всё Культ... это всё Амарах. А ты... ты просто спас меня от долгой тьмы. Я благодарен тебе за то, что это сделал именно ты. Что это твои руки... были последним, что я чувствовал. Азур прикрыл глаза, его дыхание становилось всё реже, превращаясь в прерывистые всхлипы. Его рука легла на мою холодную щёку.. — Не плачь... пообещай мне... что ты будешь жить. Теперь ты свободен. Я забираю все твои голоса с собой... Кха.. я унесу их туда, где они тебя не достанут. Я буду ждать тебя там... под другой жакарандой... В другом поле паслёнов.. Где нет кинжалов... только венец из паслена... Его рука бессильно соскользнула с моего лика и упала в траву, прямо в багровую лужу. — Я люблю тебя... мой милый Тайми. Не вини себя... я прощаю... я всегда тебя... Последнее слово замерло на его губах вместе с последним выдохом. Его глаза фиолетовые остались полуоткрытыми, глядя в ночное небо с такой бесконечной нежностью, что мне захотелось вырвать собственное сердце, лишь бы вернуть этот взгляд.. Мои слёзы капали на его щёки... Я обнял эту тушку... Которая уже не была живой... Моё единственное солнышко потухло... Мой последний цветочек завял..

Мой Азу умер...