6 часть || последняя близость.

Путь к нашему дому в этот полдень казался мне странным, почти нереальным сном. После удушливой рыночной суеты мир внезапно распахнулся перед нами, ослепляя своей первозданной, равнодушной красотой. Солнце стояло в самом зените, выжигая остатки утренней сырости. Оно не ласкало, а скорее давило своим тяжелым золотым зноем, заставляя воздух над тропой дрожать и плавиться. Небо над нашими головами было пугающе чистым — глубокая лазурь без единого облака, бесконечное пространство, в котором не за что было зацепиться взгляду. Я шел рядом с Тайми, чувствуя, как на шее мерно покачивается прохладный фиолетовый аметист. — Смотри, как ярко сегодня, — тихо сказал я, указывая на обочину. — Ты прав... Впервые вижу настолько яркое солнце. — Промолвил Ту Тайм сжимая в руках свой новый амулет с сапфиром. Трава, напоенная дождем и пригретая солнцем, безумствовала. Она была такого сочного, ядовито-зеленого цвета, что резало глаза. Длинные стебли лениво покачивались под легким ветром, и в их гуще стрекотали кузнечики — их монотонный хор заполнял всё пространство, ненадолго заглушая мои тревожные мысли. Повсюду среди зелени вспыхивали головки диких цветов, жадно тянувшихся к свету. Мир вокруг буквально кричал о жизни. Всё росло, дышало и наслаждалось этим невыносимо знойным полднем. Я украдкой взглянул на Тайми. Его глаз, скрытый белой повязкой, в этом безжалостном свете казалось мертвенно-бледным, почти прозрачным. Думаю мне стоит поменять его как мы придем в нашу келью. Он шел, глядя себе под ноги, и его тень, короткая и угольно-черная, послушно следовала за ним по пыльной дороге. В этом безупречном, сверкающем дне я чувствовал скрытую угрозу. Слишком много солнца, слишком много зелени... Словно природа нарядилась в свои лучшие одежды перед чьими-то похоронами. — Почти пришли, — прошептал я, когда впереди показались знакомые очертания нашего дома. Он стоял чуть в отдалении, окруженный высокой травой, и его стены казались единственным спасением от этого всевидящего неба. Я осторожно коснулся плеча Тайми, и он вздрогнул, вырванный из своего оцепенения. — Еще немного, Тайми, и мы будем в тени. Дома, — Промолвил я, положив свою хоть и немного мозолистую, от работы в саду... Но довольно тёплую ладонь на щёку моего маленького Паслёна. На это он постарался улыбнуться, хоть и улыбка была кривая... Но зато она была настоящей. — Ты всегда находишь слова, чтобы успокоить меня. — пробормотал он слегка склонив голову на бок.

Мне кажется... Или он и вправду выздоравливает.

***

Когда я толкнул входную дверь, нас встретил родной, едва уловимый аромат, который я не променял бы ни на одно благовоние мира. В нашем доме всегда пахло сушёной мятой, старым деревом и едва заметным, сладковатым шлейфом белладонны, осевшим на занавесках. Здесь воздух не давил, как в храме, а мягко обволакивал, обещая покой, в который я так отчаянно хотел верить. Внутри царил уютный полумрак. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь небольшие окна, ложились на дощатый пол неровными золотыми квадратами, в которых лениво танцевали пылинки. На подоконниках в глиняных горшках теснились цветы: скромные дикие травы перемежались с моими ядовитыми любимцами, чьи тёмные листья жадно ловили скудный свет. На кухонном столе, укрытом домотканой скатертью, стояла забытая с утра кружка и пучок подсохшей лаванды. Каждая мелочь здесь была наполнена нами. Старое кресло с наброшенным на спинку поношенным плащом Тайма, неровная стопка книг на полке, тяжёлые пучки трав, свисающие с потолочных балок и тихо шуршащие от сквозняка. Стены, выбеленные известью, хранили тепло очага и тишину наших долгих вечеров. В этом маленьком пространстве не было места для Амараха или жестоких богов — только скрип половиц, мягкие тени в углах и застывшее, хрупкое мгновение нашего общего тепла. Я смотрел, как Тайми делает шаг в эту привычную тишину, и на мгновение мне показалось, что стены дома смогут нас защитить, укрыть от всего мира, став нашей единственной и последней крепостью. — мне нужно поменять твой бинт, Паслён.— Сказал я, потянувшись к подвесной тумбе за ларчиком. Обычно я хранил там лекарства и склянки от всяких простуд или же болезней... Ну или же пластыри, а также бинты, которые на данный момент мне были необходимы физически.Он молча кивнул... Ох... Сколько же слов было сказано в этом безмолвном кивке. Когда я достал все нужные препараты, дабы подлатать моего на данный момент пациента.Я мягко потянул Тайми за руку, увлекая его к нашему старому, продавленному диванчику в углу комнаты. Он опустился на подушки послушно, почти безжизненно, словно вся его воля осталась там, за порогом, под палящим полуденным солнцем. Я устроился рядом, стараясь дышать ровно, хотя сердце в груди билось о рёбра, как пойманная птица. — Давай поменяем твою повязку, — прошептал я, стараясь, чтобы мои пальцы не дрожали. Я медленно начал разматывать пропитавшуюся уличной пылью и влагой ткань. Виток за витком белое полотно спадало, обнажая правую сторону его лица. Когда последний слой бинта соскользнул, я на мгновение замер, и в горле встал горький ком.

Его глаз изменился.

Там, где раньше была живая, глубокая радужка, теперь проступала пугающая, мертвенная белизна. Цвет словно вымыло из него, оставив лишь мутную, молочную пелену, которая смотрела в никуда. Этот белёсый зрачок казался выжженным изнутри тем безумием, которое Тайми пытался заглушить ударом стали. Мои фиолетовые глаза снова наполнились слезами, размывая контуры его лица. Я взял чистый бинт и, смочив его в прохладном отваре трав, который успел прихватить перед обработкой, начал осторожно промывать края раны. Тайми даже не вздрогнул. Он просто смотрел перед собой своим здоровым глазом, пока я бережно закрывал эту новую, страшную белизну свежей тканью. Накладывая повязку, я чувствовал под пальцами холод его кожи. Я вил бинт максимально аккуратно, стараясь не причинить боли, которой в нём и так было с избытком. Когда узел был затянут, я не отнял рук. Я оставил ладони на его щеках, закрывая глаза и молясь, чтобы эта белизна никогда не коснулась его души так же глубоко, как она коснулась его взгляда. Также под низом глаза у него был шрам... Не знаю, как он успел его посадить. Я взял со стола маленький темный пузырек. В воздухе тут же разлился резкий, специфический запах йода, который мгновенно перебил тонкий аромат лаванды и мяты. Этот запах всегда ассоциировался у меня с болью и очищением — суровый запах нашего Культа. — Будет щипать, Тайми. Потерпи еще немного, — прошептал я, стараясь не смотреть на ту пугающую белизну, что теперь заменяла ему зрачок. — Мне нечего не будет казаться больным, пока ты рядом... — Сказал он так спокойно. Я смочил тонкую щепку с ватой в бурой, почти черной жидкости. Рука предательски дрогнула, когда я поднес её к его лицу. Осторожно, едва касаясь, я начал обводить шрам, оставляя на бледной коже неровные рыже-коричневые разводы. Я видел, как дернулись его веки, как напряглась жилка на шее, но Тайм не издал ни звука. Он лишь крепче вцепился пальцами в обивку дивана. Свободной рукой я накрыл его хрупкую ладонь, словно... Это давало ему опору. Йод окрашивал его кожу в цвет старой меди, создавая жуткий контраст с мертвенно-белым глазом. Казалось, я рисую клеймо его страданий. Каждое прикосновение обжигало его, я чувствовал это через его тяжелое, прерывистое дыхание, и каждая эта вспышка боли отзывалась во мне стократ. — Всё, — выдохнул я, закрывая пузырек и быстро отставляя его в сторону, словно это было ядовитое насекомое. — Самое страшное позади. Я подул на обработанное место, надеясь хоть немного унять жгучую боль от антисептика, прежде чем приклеить пластырь. В этот момент я ненавидел себя за то, что причиняю ему новую боль, пусть даже ради его спасения. Закончив с перевязкой, я отложил остатки бинтов и пузырёк в сторону. В воздухе всё ещё висел терпкий, жгучий аромат йода. Тайми сидел неподвижно, его плечи были напряжены, а единственный здоровый глаз смотрел куда-то сквозь меня. Я не выдержал. Подавшись вперёд, я обхватил его руками и осторожно, но крепко притянул к себе. Он был таким хрупким в моих объятиях, таким беззащитным. Я уткнулся носом в его макушку, вдыхая родной запах, который не могли перебить никакие лекарства. — Ты мой герой, Тайми, — прошептал я, прижимая его к своей груди так, словно пытался закрыть собой от всего мира. — Какой же ты молодец... Даже не пискнул, хотя я знаю, как сильно жжёт этот чёртов йод. Ты такой сильный. Намного сильнее, чем ты сам думаешь. Я чувствовал, как под моими пальцами его напряжение начинает медленно таять. Тайми на мгновение замер, а затем робко, почти невесомо, положил голову мне на плечо. Его дыхание, до этого прерывистое, наконец выровнялось. — Спасибо, Азур... — его голос прозвучал совсем тихо, надтреснуто, почти как шелест сухой травы, которую мы проходили на лугу. — Спасибо, что ты... всё ещё здесь. Со мной. Я закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этой простой благодарности. Я гладил его по волосам, боясь отпустить, боясь, что стоит мне разжать руки — и эта хрупкая иллюзия домашнего уюта рассыплется в прах под гнётом того, что нам ещё предстояло пережить. — Я всегда буду здесь, — пообещал я, зная, что это обещание может стать моей последней ложью. — Слышишь? Всегда. Мы продолжали сидеть на старом диване, и тишина комнаты, наполненная запахом сухих трав и йода, больше не казалась гнетущей. Я чувствовал, как Тайми окончательно расслабился в моих руках, доверчиво притиснувшись ближе. Его голова удобно покоилась на моем плече, и я начал медленно перебирать его волосы, пропуская мягкие пряди сквозь пальцы. — Ты такой теплый, — едва слышно прошептал я, продолжая ластиться к нему. Я начал покрывать его лицо невесомыми, почти призрачными поцелуями: коснулся виска рядом с белой тканью повязки, кончика носа, бледной щеки. Каждое движение было наполнено такой щемящей нежностью, будто я пытался залечить его раны одной лишь любовью. Тайми тихо выдохнул и приподнял лицо, ища моего тепла в ответ. Его пальцы робко запутались в ткани моей рубашки на груди. Я замер на мгновение, вглядываясь в его единственный здоровый глаз, в котором сейчас не было ужаса — только бесконечная преданность. Мое сердце пропустило удар. Я медленно сократил оставшееся расстояние, и наши губы встретились. Это был очень мягкий, осторожный поцелуй, пахнущий медом и горьковатыми травами. В нем не было страсти, только отчаянное желание защитить, утешить и спрятаться друг в друге от всего мира. Я чувствовал ответное, едва ощутимое движение его губ, и это тепло отозвалось во мне болезненным восторгом. В этот миг для нас не существовало ни Амараха, ни поля пасленов, ни проклятых амулетов — только этот долгий, тихий вдох на двоих в лучах полуденного солнца.

***

Для меня этот момент стал попыткой украсть у судьбы хотя бы час, превратив его в вечность. Каждое моё движение было пропитано жадностью и страхом — я боялся, что если я отпущу его хотя бы на секунду, он исчезнет, растворится в золотистой пыли нашего дома. Поцелуи становились настойчивее, глубже. Я чувствовал, как Тайми подаётся навстречу, как его пальцы судорожно впиваются в мои плечи, сжимая ткань рубашки. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало мою кожу, и этот звук был для меня слаще любой молитвы. Когда мои ладони скользнули под его одежду, касаясь обнажённой кожи, я почувствовал, как он вздрогнул. Но это была не дрожь ужаса, которую я видел утром, — это был трепет желания, чистый и первобытный. Я медленно оглаживал его ребра, чувствуя каждый удар его сердца, которое билось в унисон с моим. Границы между нежностью и жаждой стерлись. Я хотел чувствовать его каждой клеточкой своего тела, заполнить собой ту пустоту, которую в нём выжгли голоса и приказы Наставника. Когда наши тела сплелись на узком диване, мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Не было больше ни Культа, ни крови на алтаре, ни давящего неба — только бархат его кожи под моими губами и тихие, сокровенные звуки, которые он издавал, когда я касался его особенно трепетно. Я целовал его плечи, ключицы, спускаясь всё ниже, вдыхая запах его кожи, смешанный с горьковатым йодом и медом. В каждом моем движении было обещание: «Я здесь. Я люблю тебя. Я не отдам тебя». Эта близость была нашей последней крепостью. Мы терялись друг в друге, сливаясь в едином ритме, и в этот момент я верил, что если мы станем одним целым, то смерть просто не сможет нас разделить — ей придётся забрать нас обоих или не забирать вовсе. В полумраке комнаты я видел только его лицо и белизну повязки, и это было самое прекрасное и самое трагичное зрелище в моей жизни. Эта близость стала нашей единственной правдой в мире, полном лжи и крови. Когда одежда наконец была отброшена, я почувствовал, насколько беззащитными и одновременно сильными мы были в своей наготе. Тайми прижимался ко мне так отчаянно, будто пытался врасти в моё тело, скрыться под моей кожей от всего, что ждало нас снаружи. Я вошел в него медленно, до боли остро ощущая каждое движение, каждое соприкосновение. В этом акте не было грубости — только глубокая, надрывная потребность стать единым целым. Я видел, как его голова откинулась назад, как обнажилась тонкая линия горла, и как он судорожно закусил губу, сдерживая стон, который всё равно сорвался в тишину комнаты — хрупкий, чистый и полный невыносимого доверия. Я двигался в нем, задавая ритм, который казался единственным правильным во вселенной. Мои ладони крепко сжимали его бедра, фиксируя нас обоих в этом моменте запредельной близости. Я смотрел в его лицо — на единственный открытый глаз, затуманенный удовольствием и болью, на белизну повязки — и чувствовал, как моя собственная душа разрывается от любви. В каждом толчке, в каждом сплетении наших тел я отдавал ему всё, что у меня было: свою силу, свою нежность, свою жизнь. Мы задыхались в унисон, глотая один и тот же горячий воздух, и в какой-то момент я перестал понимать, где заканчиваюсь я и где начинается он. Это было больше, чем страсть. Это было наше прощание, наше венчание и наша последняя битва за право принадлежать друг другу. Я чувствовал как оргазм проходит к низу живота. Но это чувство заставило меня входить глубже, заставляя Ту Тайма изгибаться подо мной, стонать своим ангельским голосом... Это будоражило больше, чем выращивание сложных сортов цветов... Когда кульминация накрыла нас ослепительной волной, я до хруста прижал его к себе, пряча лицо в изгибе его шеи. Мы застыли, связанные этим общим, пульсирующим ритмом, пока мир вокруг медленно возвращался в свои границы, оставляя нас опустошенными, но на краткий миг — абсолютно свободными. Когда буря утихла, оставив после себя лишь звенящую пустоту и тяжелое, рваное дыхание, мир вокруг начал медленно возвращаться в свои границы. Я чувствовал, как капельки пота остывают на моей коже, и как дрожат мышцы от пережитого напряжения. Я не позволил ему отстраниться. Осторожно, боясь спугнуть это хрупкое оцепенение, я притянул Тайми к себе, укрывая нас обоих краем одеяла. Он прижался ко мне, спрятав лицо в изгибе моей шеи, и я почувствовал, как его сердце всё еще испуганно бьется о мои ребра, словно пойманная птица. — Ты такой прекрасный, Тайми... — прошептал я, едва касаясь губами его виска, там, где билась тонкая жилка. — Невероятный. Самый чистый и светлый в этом проклятом мире. Мои пальцы медленно скользили по его позвоночнику, очерчивая каждый позвонок, каждую линию его тела, которую я выучил наизусть в полумраке этой комнаты. Я хотел запечатлеть этот момент в своей памяти так глубоко, чтобы никакое забвение не смогло его стереть. В тот миг я искренне верил, что эта красота способна спасти нас, способна стать щитом против любого приказа Амараха. Тайми пошевелился, чуть приподняв голову. Его единственный глаз в тени комнаты казался бездонным колодцем, полным невысказанной печали. Он протянул дрожащую руку и коснулся моей щеки, едва ощутимо проводя кончиками пальцев по моей коже. — Азур... — его голос был совсем слабым, надтреснутым от пережитых чувств. — Ты — мой единственный свет. Если бы... если бы этот миг мог длиться вечно. Я никогда не смогу... я никогда не смогу отпустить это тепло. Он замолчал, и я почувствовал, как его пальцы судорожно сжались на моем плече. В его словах было столько скрытого отчаяния, что мое собственное сердце болезненно сжалось. Я не знал, что за его словами скрывается не просто нежность, а прощание. Я лишь крепче обнял его, вдыхая запах его кожи, смешанный с ароматом лаванды и горьковатой стали, и верил, что мы — здесь, мы — сейчас, и этого достаточно.