8 часть || я теряю повествование своего существования

После того как земля на поле пасленов впитала последнюю каплю его тепла, я перестал существовать. Осталась только пустая оболочка, которая по инерции возвращалась в нашу келью, открывала книги, которые мы читали вместе, и смотрела в одну точку часами. Еда казалась мне пеплом. Любой вкус вызывал тошноту, потому что я помнил вкус его крови на своих губах, и всё остальное в этом мире стало оскверненным. Мой желудок сводило судорогой от голода, но я лишь плотнее затягивал пояс, чувствуя, как одежда начинает висеть на мне, словно на скелете. Сон стал моим главным врагом: в каждой тени мне виделись его прощальные слезы, а в каждом шорохе — тихий хрип его последнего вздоха. Я сорвался на курение через неделю после убийства. Раньше, года два назад, Азур читал мне долгие лекции о том, как это вредит здоровью, как он ненавидит этот запах. Он морщил нос и в шутку грозил выкинуть все мои заначки, если я не брошу. И я бросал. Ради него. Ради того, чтобы он мог целовать меня, не морщась от привкуса табака. Теперь я курил одну за другой, прямо в нашей комнате. Горький дым заполнял легкие, выжигая изнутри ту невыносимую нежность, которую он там оставил. Я словно назло ему выдыхал этот сизый туман в пустоту, надеясь, что он придет и снова начнет ругаться. Но тишина была абсолютной. А потом пришла боль. Другая, острая, осязаемая. Первый порез на предплечье был случайным, но он принес такое странное, извращенное облегчение, что я не смог остановиться. Каждое новое повреждение на моей коже было попыткой заглушить ту дыру в груди, которую не затянуть никакими бинтами. Я смотрел, как течет моя кровь — такая же красная, как была у него, — и мне казалось, что так я становлюсь к нему ближе. Я наказывал себя за каждый вдох, который делал без него. Мои руки превратились в карту моих преступлений и моего горя. Каждый шрам — это несказанное «люблю», каждый ожог от сигареты — это «прости». Я сидел в темноте, задыхаясь от дыма и собственной боли, и ждал, когда мои силы окончательно иссякнут. Я нарушил все обещания, которые давал ему при жизни. Я курил, я медленно убивал себя, я сходил с ума. Но без его ругани, без его теплых рук, перехватывающих мой нож, в этой свободе, которую он мне подарил, не было ничего, кроме холодного, бездонного отчаяния.

***

День выдался издевательски прекрасным. Солнце заливало келью мягким золотом, а в открытое окно врывался свежий аромат умытой дождем травы. Мир за стенами нашего дома продолжал жить, цвести и дышать, совершенно не замечая, что внутри меня всё давно превратилось в гниль. Я сидел на краю кровати, бездумно глядя на зажатую между пальцами сигарету. Дым лениво поднимался к потолку, сплетаясь в призрачные узоры. Пустой желудок привычно скрутило спазмом, но на этот раз боль была другой — острой, колючей, словно внутри меня ворочался тот самый ритуальный кинжал. К горлу подкатил тяжелый, липкий ком. Я едва успел добежать до таза, стоявшего в углу. Меня вывернуло. Но не желчью и не той скудной едой, которую я заставлял себя проглотить через силу. В таз с тихим, тяжелым плеском упала густая, темная кровь. Она была почти черной в этом ярком солнечном свете, и от её металлического запаха голова закружилась еще сильнее. Я осел на пол, вытирая рот дрожащей ладонью. На коже остался багровый след. — Кха.. Кха.. Блядство... — прохрипел я в пустоту комнаты, чувствуя, как по подбородку стекает теплая струйка. — Ты говорил, что курение меня погубит. Ты всегда был прав... Кха.. Я посмотрел на свои руки — иссеченные свежими порезами, обожженные сигаретами, испачканные моей собственной внутренней кровью. Организм просто отказывался работать в мире, где нет его голоса. Моё тело медленно переваривало само себя, избавляясь от жизни, которая стала мне в тягость. В окно влетела бабочка и опустилась на подоконник. Она была такой яркой и безмятежной, что мне захотелось раздавить её. Я так и сделал. Я с громким стуком раздавил её, словно на неё упала глыба моего же отчаяния. Я почувствувал, как во рту снова скапливается горькая медь. Смерть не приходила ко мне снаружи, как пришла к нему. Она прорастала изнутри, тихая и неизбежная, как те самые паслены, что мы плели под деревом. И самое страшное было в том, что мне совсем не было страшно. Мне было только бесконечно, невыносимо холодно.

***

Этот поход в храм не был возвращением к вере — это был визит призрака к своим истокам. Я поднимался с кровати медленно, словно каждое движение стоило мне целой жизни. Тело казалось чужим, собранным из сухих веток и битого стекла. Процесс одевания превратился в ритуал облачения мертвеца: я натянул на себя тёмную одежду, которая теперь висела на мне, как погребальный саван на скелете. Ткань кардигана — того самого, за который он цеплялся в поле — неприятно холодила кожу, напоминая о руках, что больше никогда не согреют. Я долго возился с повязкой, затягивая её так туго, чтобы пульсация в пустой глазнице заглушала стук сердца. Когда я переступил порог и вышел на улицу, мир ослепил меня своей неуместной, кричащей яркостью. Воздух за пределами стен кельи был густым и хмельным, пропитанным ароматом цветущих одуванчиков, но для меня эта сладость отдавала тленом. Повсюду стоял запах прелой земли и перезревших цветов, так пахнет пышное прощание в богатом доме, где аромат лилий тщетно пытается скрыть запах разложения. Вид города казался мне насмешкой. Улицы извивались, точно серые вены старого трупа, а прохожие мелькали мимо, как тени в лихорадочном сне. Солнце, висевшее над шпилями храма, напоминало огромный, выцветающий глаз, равнодушно наблюдающий за агонией земли. Облака тянулись по небу рваными полосами, похожими на клочья грязной марли. Каждый мой шаг отзывался в ушах металлическим звоном. Я шел мимо рыночных лавок, мимо смеющихся людей, и чувствовал себя инородным телом в этой картине жизни. Дорога к храму была усыпана опавшими лепестками, которые под моими ногами превращались в грязное месиво — маленькие фиолетовые смерти, раздавленные подошвами равнодушного времени. Я приближался к массивным дверям святилища, и аромат паслена становился всё отчетливее, пробиваясь сквозь сельскую пыль. Храм возвышался впереди, как огромный каменный склеп, готовый поглотить моё изломанное тело. Я чувствовал, как сапфир на шее тяжелеет, становясь якорем, тянущим меня в ту самую тишину, где меня уже заждался аметистовый блеск чьих-то глаз. Тяжелые двери храма поддались с неохотным скрипом, впуская меня в прохладную, пахнущую воском и старым камнем пустоту. Внутри было тихо, как в склепе, и эта тишина сразу же сомкнулась за моей спиной, отсекая шум живого города. Я шел к малому алтарю, и звук моих шагов казался кощунственно громким. Мои пальцы, вечно дрожащие и испещренные следами сигаретных ожогов, с трудом удерживали тонкую лучину. Я начал зажигать лампады одну за другой. Огоньки вспыхивали несмело, выхватывая из темноты лики Спавна, и мне казалось, что тени на стенах начинают шевелиться, насмехаясь над моей попыткой найти покой. Опустившись на колени, я склонил голову. Губы привычно зашептали слова молитвы, но в голове не было веры — только выжженная пустыня. Я молился не богам, а той тишине, в которой надеялся услышать его голос. — Брат Тайм! — звонкий, почти детский голос ворвался в мой транс, заставив меня вздрогнуть. Ко мне подбежала молодая культистка, совсем еще девчонка. В ее руках была охапка белых лилий, а лицо светилось нетерпеливым любопытством. Она была из тех, кто привык видеть нас с Азуром только вместе — неразлучными, как свет и тень. — Брат Тайм, простите, что прерываю... Но где брат Азур? — она огляделась по сторонам, искренне надеясь, что он просто прячется где-то за колонной. — Я нашла редкий трактат о травах, он просил показать, как только я его закончу. Он ведь здесь, в библиотеке? Или у Наставника? Я замер. Каждое ее слово было как удар молотком по открытому нерву. Я медленно поднял голову, глядя на нее своим единственным глазом. Мое лицо, бледное и осунувшееся, в свете лампад, должно быть, выглядело устрашающе. — Он пропал без вести, — мой голос прозвучал сухо и бесцветно, словно шелест сухих листьев. Девушка осеклась, ее улыбка медленно увяла. — Пропал?.. Но как же... он ведь никогда не уходил без предупреждения. Наставник знает? — Он ушел на вечернее служение в поле и не вернулся, — я снова отвернулся к алтарю, чувствуя, как внутри закипает горькая желчь. — Больше я ничего не знаю. Иди, сестра. Не трать молитвы на то, чего нет. Я слышал ее растерянные шаги, когда она уходила, и чувствовал ее испуганный взгляд в своей спине. Ложь далась мне так легко, будто я тренировался всю жизнь. «Пропал без вести». Технически это была правда — та часть Азура, которую я знал, действительно пропала, растворившись в черной земле под деревом жакаранды. Я снова остался один. Пламя лампад перед моими глазами расплывалось, превращаясь в фиолетовые пятна, и я снова почувствовал во рту привкус меди. После зажжения последней лампады решение созрело внезапно, как вспышка боли в пустой глазнице. Я же сделал это ради культа, но всё же..чертова вина; она раздувалась внутри, как трупный яд, отравляя каждый глоток воздуха. Ноги сами повели меня к той самой тяжелой двери, за которой несколько дней назад была подписана наша общая смертная казнь. Я не стучал. Я просто вошел, толкнув створку плечом. Амарах сидел в своем кресле, и свет свечей играл на его перстнях, превращая их в холодные глаза хищника. Он не удивился. Он ждал. Я подошел к его столу, чувствуя, как от меня за версту несет табаком, застарелой кровью и отчаянием. — Свершилось? — голос Наставника был лишен всякого сочувствия. Это был голос бухгалтера, сверяющего отчеты. Я медленно поднял руку и положил на полированное дерево стола ритуальный кинжал. Лезвие было тусклым, покрытым темными пятнами, которые я так и не смог оттереть. — Азур... — мой голос надломился, превратившись в сухой хрип. — Его больше нет. Поле пасленов приняло жертву. Всё кончено. Я смотрел прямо перед собой, боясь моргнуть. В голове наступила пугающая, вакуумная тишина. Я ждал, что он скажет «молодец», ждал, что он посвятит меня в высшие чины, но Амарах лишь прищурился, оглядывая мой жалкий вид: ввалившиеся щеки, дрожащие пальцы и кардиган, покрытый бурыми разводами. — Ты выглядишь как падаль, Тайм, — брезгливо произнес он, отодвигая кинжал краем пера. — От тебя несет разложением. Спавну не нужны такие слуги. Он поднялся, подошел к окну и махнул рукой, словно прогоняя назойливое насекомое. — Убирайся домой. Приведи себя в порядок. Смой с себя эту грязь, поспи и сожги эти тряпки. Ты выполнил свой долг, теперь стань похожим на человека, а не на призрака. Придешь, когда в твоих глазах снова появится воля, а не этот собачий скул. Я не ответил. Я просто забрал кинжал — теперь это была единственная часть Азура, которая у меня осталась — и вышел вон. Улица встретила меня холодным ветром. «Привести себя в порядок». Я горько усмехнулся, чувствуя, как в горле снова закипает кровь. Можно отмыть руки, можно сменить одежду, но как смыть то, что въелось в саму душу? Я шел домой, прижимая кинжал к груди, и понимал: Амарах совершил ошибку. Он отпустил меня «приводить себя в порядок», не осознавая, что порядок для меня теперь возможен только в одном случае — если я найду способ оказаться там же, где сейчас спит мой аметист. Когда я переступил порог нашей кельи, тишина внутри обрушилась на меня, как тяжелое, пыльное одеяло. Здесь всё еще пахло им — едва уловимый аромат мяты и старой бумаги застыл в воздухе, словно забальзамированный. Я не успел даже скинуть плащ. Внутренности внезапно скрутило таким яростным, режущим спазмом, что я рухнул на колени прямо в прихожей. Это было похоже на то, как если бы внутри меня развернулся куст колючего терновника. Я согнулся пополам, прижимая ладони к животу, и меня вывернуло. Но на пол не упала ни кровь, ни желчь. С тихим, мягким шорохом из моего горла посыпались ядовитые лепестки паслена. Густо-фиолетовые, влажные, они выглядели так, будто их только что сорвали с того самого поля. Вслед за ними на доски пола выплеснулся густой, молочно-белый сок — едкий яд белладонны, от которого по комнате мгновенно поплыл приторный, дурманящий запах смерти. Я смотрел на это, задыхаясь и вытирая подбородок. Мои губы онемели, а язык стал тяжелым и горьким. Паслен прорастал во мне, пуская корни в мое разбитое сердце, питаясь моей виной. — Значит... вот так, — прохрипел я, глядя на маленькое фиолетовое море у своих ног. Яд, который должен был сжечь мою кожу в поле, теперь выжигал меня изнутри. Мое тело больше не принадлежало мне — оно становилось частью той самой жакаранды, под которой я оставил Азура. Каждое мое слово теперь имело вкус отравы, каждый вдох приносил в легкие пыльцу паслена. Я протянул дрожащую руку и коснулся одного из лепестков. Он был холодным и нежным, как кожа Азура в ту последнюю минуту. Я понял: я не просто схожу с ума. Я сам превращаюсь в венец, который он надел мне на голову. Я становлюсь ядом, который нас разлучил. Я лег прямо на холодный пол, прижимаясь щекой к доскам, и закрыл единственный глаз. В голове наконец-то воцарилась тишина. Только паслен продолжал медленно и верно цвести внутри, готовясь окончательно заглушить мой сорванный голос.