9 часть || я теперь часть поля

Я открыл единственный глаз, но темнота никуда не ушла — она просто переместилась с улицы прямо мне под ребра. Пробуждение ощущалось как падение в ледяную воду: резкое, болезненное и абсолютно нежеланное. Голова взорвалась пульсирующим ударом еще до того, как я успел пошевелиться. Словно кто-то внутри черепа методично вбивал железные сваи, отсчитывая ритм моего никчемного существования. Гул в ушах напоминал шторм, в котором тонули остатки моих мыслей, оставляя лишь горький привкус паслена на языке. Я заставил себя сесть. Матрас под моим весом жалобно скрипнул, и этот звук показался мне оглушительным в гробовой тишине нашей комнаты. Я смотрел на свои руки, и не узнавал их. Трясущиеся, бледные, покрытые сеткой ожогов и старых шрамов. В них больше не было силы, чтобы держать кинжал, и не было тепла, чтобы коснуться его лица. В этот момент на меня навалилось осознание такой чудовищной тяжести, что я едва не рухнул обратно на подушки. Смысл. У меня его больше не было. Раньше весь мой мир вращался вокруг одной точки — вокруг его фиолетового взгляда, вокруг запаха его чая, вокруг его привычки поправлять мне повязку. Всё, что я делал, каждое мое движение, каждая молитва — всё имело значение только потому, что он был рядом. А теперь… теперь я просто пустой сосуд. Разбитая чаша, из которой вытек весь свет, оставив на дне только липкую, черную грязь. Зачем мне вставать? Чтобы снова курить до тошноты, глядя в стену? Чтобы снова чувствовать, как в горле прорастают лепестки смерти? Я поднялся, пошатываясь от резкого приступа головокружения. Стены кельи давили на меня, как плиты склепа. Я чувствовал себя призраком, которого забыли изгнать. Я был ошибкой мироздания, живым мертвецом, чей пульс — лишь досадная помеха в наступившей тишине. Смысл ушел вместе с ним в ту черную землю, и всё, что мне осталось — это доживать этот бесконечный, серый день, надеясь, что следующая вспышка боли в голове станет последней. Я замер посреди комнаты, когда по левому плечу — ровно в том месте, где Азур в последний раз сжимал мою ткань перед падением — прошла волна обжигающего, неестественного жара. Это не было похоже на обычную боль. Это было чувство, будто под кожей, прямо в мышцах, заворочалось что-то живое и острое. Я судорожно схватился за край ночной рубашки, чувствуя, как дыхание перехватывает. Сначала послышался едва уловимый звук — тихий, влажный хруст разрываемой плоти. Я зажмурился, стискивая зубы, но крик застрял в горле колючим комом. Боль вспыхнула с новой силой, острая, как лезвие кинжала, и я почувствовал, как что-то холодное и скользкое пробивается наружу сквозь мою кожу. Я дрожащими пальцами оттянул ворот одежды. Там, прямо из моего плеча, разрывая кожу в кровавые лохмотья, медленно прорастал паслен. Темно-зеленый стебель, покрытый мелкими колючками, жадно тянулся вверх, напитываясь моей жизнью. На моих глазах на нем развернулись два тяжелых, влажных листа, а следом — тот самый фиолетовый колокольчик, склонивший голову, словно в траурном поклоне. Кровь, густая и темная, стекала по моему предплечью, но она не капала на пол — ее жадно впитывали корни, уходящие глубоко внутрь, оплетающие мои кости и ключицу. Я смотрел на этот цветок и задыхался. Это не было болезнью. Это было его проклятие и его последнее объятие одновременно. — Так вот каково это... — прошептал я, и изо рта вместе со словами вылетело несколько фиолетовых лепестков. Поле пасленов больше не было где-то там, за стенами храма. Оно было во мне. Я сам становился почвой для его любимых ядов. Цветок пульсировал в такт моему сердцу, и я чувствовал, как его корни пробираются всё ближе к позвоночнику, лишая меня воли, превращая мою плоть в живой памятник моему предательству.

***

Я смотрел на цветок, пульсирующий в моем плече, и чувствовал, как его корни по-хозяйски оплетают ключицу. Боль стала тупой, ноющей — она поселилась во мне, как старый жилец. Мне нужно было выйти. Нужно было притвориться, что я всё ещё часть этого мира. Я подошел к шкафу, стараясь не делать резких движений. Каждое натяжение мышц отзывалось влажным хрустом внутри плеча. Я достал свою привычную одежду: плотное черное боди с высоким горлом и тот самый поношенный темный кардиган, который стал моей второй кожей. Надевать вещи было пыткой. Грубая ткань коснулась разорванной плоти, и я до крови закусил губу, чтобы не взвыть. Я чувствовал, как лепестки паслена примялись под слоями одежды, как стебель согнулся, продолжая пить мою кровь. Плотная ткань кардигана скрыла неестественный бугорок на плече. Со стороны казалось, что я просто сутулюсь сильнее обычного, придавленный грузом своих грехов. Я подошел к зеркалу и поправил рюши. Поправил повязку на глазу, скрывая пустоту. Теперь никто не увидит, что я медленно превращаюсь в клумбу для мертвеца. Никто не почувствует приторный запах Паслёна, исходящий от моей кожи, — его перебьет едкий, тяжелый запах табака, которым я пропитался насквозь. Я выглядел обычным. Потерянным, истощенным, но обычным. — Теперь мы снова вместе, Азур, — прошептал я, глядя на свое отражение. — Ты прорастаешь сквозь меня, и я наконец-то чувствую твое присутствие. Я сунул дрожащие руки в карманы и вышел за дверь. Повязка и слои одежды — мои доспехи против живых. Под ними скрывалась правда, которая расцветала с каждым моим шагом, высасывая последние соки из моего сломленного тела. Я вышел на улицу, и тишина села встретила меня как старый, равнодушный знакомый. Здесь всё дышало ленивым, засыпающим покоем, который бывает только в часы, когда солнце начинает клониться к закату, но еще не решается уйти совсем. Погода стояла странная, застывшая. Воздух был неподвижен, словно забальзамированный, и в нем отчетливо пахло пылью, нагретой за день травой и далеким дымом печей. Небо над головой выцвело до оттенка старой бумаги, по краям подернутой нежно-сиреневой дымкой — этот цвет преследовал меня повсюду, напоминая о глазах, которые я больше не увижу. Я шел медленно, стараясь не тревожить паслен под кардиганом. Каждый шаг отдавался глухим толчком в плече, но снаружи я казался просто случайным прохожим, решившим прогуляться перед сном. Деревянные заборы, покосившиеся от времени, тянулись вдоль дороги, точно ребра старого скелета. В палисадниках доцветали последние летние цветы — пожухшие, с тяжелыми головами, они казались мне пародией на ту ядовитую роскошь, что распускалась сейчас под моей кожей. Солнечный свет падал на дорогу косыми, золотистыми полосами, разрезая тени от деревьев. Я видел, как в этих лучах кружится мошкара, бессмысленная в своем коротком танце. Ветви старых яблонь свисали через ограды, и их созревшие плоды с глухим стуком падали на землю — звук, подозрительно похожий на падение капель крови в тишине храма. Было слишком спокойно. Мир вокруг притворялся живым и безмятежным, игнорируя то, что один из его элементов окончательно сломан. Я чувствовал себя трещиной на этом идеальном пейзаже. Прохладный вечерний ветерок коснулся моего лица, но я не почувствовал облегчения; для меня он пах не свежестью, а сырой землей и неизбежностью. Я шел по пыльной колее, оставляя за собой едва заметный след, и мне казалось, что я не иду, а медленно растворяюсь в этом сером золоте заката, становясь частью этого тихого, умирающего дня. Я шел по краю дороги, когда из тени старой веранды навстречу мне вышел человек. Это был кто-то из «прежних» — старый знакомый, чье лицо я смутно помнил по шумным посиделкам в трактире, когда Азур еще смеялся и ворчал на мою страсть к курению. — Тайм? Друг, неужели это ты? — он улыбнулся, и эта живая, искренняя радость резанула меня по глазам сильнее солнца. — Куда пропал? Мы тебя сто лет не видели. А где твой вечный спутник? Где Азур? Я замер. Его голос, имя Азура, этот будничный интерес — всё это подействовало как детонатор. Внутри, прямо под ребрами, что-то с чудовищным хрустом провернулось. Боль была такой внезапной и острой, что я пошатнулся. Мне показалось, что корни паслена в моем плече ожили и с бешеной силой рванулись глубже, прошивая легкие и оплетая гортань. Внутренности словно разрывало на части изголодавшееся растение, решившее, что пришло время цвести. — Мне... — я попытался выдавить ответ, но горло перекрыл горький, приторный ком. Я согнулся, прижимая руку к животу, а знакомый испуганно подался вперед, хватая меня за локоть. — Эй, Тайм, что с тобой? Тебе плохо? Я не мог ответить. Я чувствовал, как изо рта, обжигая небо и губы, выплескивается густая жидкость. Я захлебнулся, и по моему подбородку, пачкая воротник кардигана, потек ядовитый фиолетовый нектар. Он был густым, как сироп, и светился в лучах заката неестественным, неоновым светом. Несколько лепестков белладонны вылетели вместе с кашлем, прилипая к моим дрожащим пальцам. Знакомый отшатнулся, его лицо исказилось от ужаса. — Боги... Тайм, что это?! Ты... у тебя течет фиолетовая... Я посмотрел на него своим единственным глазом, чувствуя, как яд жжет кожу. Мир вокруг начал двоиться. Я видел его панику, слышал его крики о помощи, но для меня всё это стало фоновым шумом. Фиолетовая отрава продолжала капать на дорожную пыль, и там, куда она падал, трава мгновенно чернела и съеживалась. Я не был болен. Я просто превращался в могилу, которая больше не могла удерживать свои цветы внутри. Я прижал ладонь к губам, пытаясь удержать внутри новую порцию горького фиолетового яда, который обжигал пальцы. Мой знакомый застыл, побелев от ужаса, его рука всё еще тянулась ко мне в бессмысленном жесте помощи. — Это... это просто болезнь, — прохрипел я сквозь стиснутые зубы, и фиолетовые капли брызнули на его рукав. — Зараза из дальних секторов... Лекари знают. Не подходи! Я не стал ждать ответа. Развернувшись, я бросился прочь, спотыкаясь о собственные ноги. В голове стоял оглушительный гул, а в плече ворочались живые корни, подстегивая меня, заставляя бежать быстрее, туда, где всё началось. Мир вокруг начал стремительно меняться. Солнце, которое секунду назад золотило крыши, словно мгновенно выгорело, превратившись в тусклое серое пятно. Небо налилось чернильной тяжестью, а тени от деревьев удлинились, превращаясь в костлявые руки, пытающиеся схватить меня за щиколотки. Всё вокруг потемнело, погрузилось в густой, вязкий сумрак, в котором не было ни звуков птиц, ни шелеста ветра — только мой хриплый вдох и хруст ломающихся под ногами веток. Но мне было плевать. Пусть мир хоть рухнет, пусть солнце погаснет навсегда — я этого даже не заметил. Мой единственный глаз видел только одну цель. Я бежал к полю пасленов. Яд продолжал течь из уголков рта, пачкая шею, а под кардиганом расцветающая плоть уже не просто ныла — она требовала воссоединения с землей. Я прорывался сквозь колючие кусты, не чувствуя боли от царапин. Впереди уже показался знакомый силуэт старой жакаранды, чьи сиреневые цветы в этой внезапной темноте светились призрачным, мертвенным огнем. Я возвращался к нему. Не как победитель, не как выживший, а как перезревшее семя, которое наконец нашло дорогу домой, в ту самую багровую почву, где я оставил своё сердце. Я рухнул на колени в самом центре поля, прямо там, где земля всё ещё хранила вкус его крови. Тьма вокруг окончательно загустела, превратившись в плотный кокон, но я чувствовал, как под моими рёбрами разгорается неестественный, фиолетовый жар. Внезапно моё тело пробила судорога такой силы, что я выгнулся дугой, запрокинув голову назад. Позвоночник затрещал, едва не ломаясь, а из груди вырвался хриплый, нечеловеческий крик. Это не было просто болью — это было ощущение, что сама смерть решила распуститься внутри меня, используя мои кости как опору. Я почувствовал ужасающее давление изнутри, прямо там, где под кожей билось моё изломанное сердце. Раздался влажный, оглушительный звук рвущейся ткани и плоти. Сквозь мой кардиган, разрывая грудную клетку в кровавые клочья, начал прорастать паслен. Толстые, иссиня-чёрные стебли, покрытые острыми шипами, жадно рванулись наружу, прошивая мои лёгкие. Я видел, как они тянутся к небу, качаясь в такт моему прерывистому дыханию. Секунда — и на них, прямо на моих глазах, распустились десятки тяжёлых, сочащихся ядом фиолетовых колокольчиков. Они были крупнее и ярче тех, что росли в поле, потому что питались не водой, а моей виной и последними каплями моей жизни. Я чувствовал, как корни уходят глубоко вниз, пробивая таз и врастая в саму землю, на которой я стоял. Я больше не был человеком. Я становился живым постаментом для этого ядовитого букета. — Азур... — выдохнул я, и вместе с этим именем из моей груди вырвался последний, самый крупный цветок, закрывая собой моё лицо. Яд паслена теперь тёк по моим жилам вместо крови. Я чувствовал, как сознание угасает, растворяясь в этом фиолетовом пламени. Я выгнулся в последнем спазме, отдавая всё, что у меня осталось, этой страшной красоте. Поле приняло меня обратно. Теперь мы действительно были неразделимы: он под землёй, а я — над ней, цветущий его смертью и своим безумием. Агония не закончилась на груди. Едва я успел сделать вдох сквозь разорванные легкие, как новый, еще более свирепый удар боли прошил мой позвоночник. Я почувствовал, как мои позвонки сдвигаются, освобождая место для чего-то чудовищно тяжелого. С влажным, резким треском из моей спины вырвалась массивная ветка. Она росла с невероятной скоростью, пробивая лопатки и раздирая кардиган в клочья. Это была не просто поросль, а мощный, узловатый отросток, напоминающий руку мертвеца, обтянутую темной корой. Ветка стремительно удлинялась, изгибаясь над моей головой, словно пытаясь укрыть меня от этого почерневшего неба. В ту же секунду я почувствовал, как по этой живой древесине поползли змеи паслена. Тонкие, цепкие лозы в мгновение ока обвили ветку, впиваясь в нее своими усиками. Фиолетовые цветы распускались один за другим, тяжелые, сочащиеся ядом, они свисали со спины, точно гроздья скорби. Я снова выгнулся, но теперь меня тянуло назад. Ветка стала моим личным крестом, моим неподъемным грузом. Я чувствовал, как корни, проросшие сквозь позвоночник, теперь намертво связывают мою плоть с этим древесным отростком. Каждый колокольчик на моей спине вибрировал, издавая едва слышный, призрачный звон, который вторил моему затихающему пульсу. — Теперь.. Я встречусь с ним... — прохрипел я, чувствуя, как ветка продолжает расти, становясь выше и массивнее. Я превращался в искаженное подобие той самой жакаранды. Мои руки бессильно упали в траву, а спина, увенчанная этим жутким, цветущим изваянием, окончательно задеревенела. Я замер, вросший в землю, окутанный фиолетовым туманом и ароматом белладонны. Я стал частью пейзажа, живым надгробием, чьи цветы никогда не завянут, пока в моих жилах течет этот горький, фиолетовый яд. Мир вокруг начал теряться в вязком, фиолетовом тумане. Звуки поля — шелест трав и далекий крик совы — отдалялись, становясь неразличимым белым шумом. Я чувствовал, как сознание медленно соскальзывает в бездну, и у меня больше не было сил цепляться за край. Холод. Он начался с кончиков пальцев и быстро пополз вверх, к самому сердцу. Я чувствовал, как вместе с густой, темной кровью, что толчками выходила из разорванной груди и спины, из меня уходит само тепло жизни. Трава под моими коленями превратилась в хлюпающее багровое месиво. Кровь впитывалась в землю, смешиваясь с ядом паслена, и корни, проросшие сквозь мое тело, жадно пили эту влагу, пульсируя в последний раз. Мои веки стали невыносимо тяжелыми. Единственный глаз медленно закрывался, и последним, что я увидел, были фиолетовые колокольчики, свисающие с ветки на моей спине. Они плакали вместе со мной, роняя капли яда на мои остывающие руки. Боли больше не было. На ее место пришла странная, пугающая легкость. Я словно отделялся от этого изломанного, проросшего цветами тела. В голове наступила благословенная тишина — голоса Амараха, крики Культа, шум собственной вины... всё замолкло. Остался только образ Азура, стоящего там, в самом конце этого темного туннеля, с протянутыми руками и той самой мягкой улыбкой. Я сделал последний, рваный вдох. Горло обожгло горечью белладонны, и сердце, сделав последний, слабый толчок, замерло навсегда. Я застыл, вросший в почву поля, превратившись в жуткое изваяние из плоти и дерева. Кровь перестала течь, запекаясь на лепестках. В этом черном поле под мертвой жакарандой теперь стояло два памятника нашей любви: один скрытый под землей, и второй — проросший сквозь смерть к самому небу. Я наконец-то нашел свой покой. Я наконец-то вернулся к нему.

КАК ЖЕ Я ОШИБАЛСЯ...

***

Я почувствовал головокружение... Отвратительный шум в ушах начал сжимать мои барабанные перепонки. Я не мог открыть глаза... Но я чувствовал что кто-то рядом стоит... Вдруг я услышал какой-то незнакомый, довольно приятный голос.. — Уважаемый Гость 1337!!! Тут новенький...— он был.. Словно голосом подростка лет 16.. Открыв свои глаза я увидел юношу лет так 14-16. Он стоял около меня держа руку на груди, сжимая ткань синей толстовки на груди. — Здравствуй... Ты... Не мог очнуться уже как 3 дня... Это довольно странно.— Промолвил он ясно улыбаясь. Около меня встал статный мужчина... Он был.. Военным что ли? На лице у него были шрамы.. Ах да.. Точно военный.. Думаю он и есть тот самый Гость.. 1337? Агх.. Как же у меня болит голова.. — Здравствуй,— сказал тот чётко и без лишних эмоций, словно действовал по уставу.. — Как тебя звать? Прочистив горло и хрипло произнёс: — Ту.. Тайм.. Но... Я не мог понять одного... Как я тут очутился?!..