Часть 13

      Прошли недели, а затем и месяц. Казалось, что в их общем доме поселился ледяной холод, который не способна была разогнать даже тепло домашнего очага.       Сакура и Итачи существовали параллельно, как две непересекающиеся линии: ни слова, ни взгляда, ни даже случайного жеста. Итачи с головой ушел в дела клана и полицейского участка, становясь призраком в собственном доме — он возвращался либо глубокой ночью, либо под самое утро, когда Сакура уже собиралась в госпиталь. ​      Вечера превратились в пустой ритуал: они никогда не садились за один стол, и каждый раз служанка бесшумно уносила нетронутые ужины, холод которых отражал пропасть между ними.       ​Внутри Сакуры росло липкое сомнение, смешанное с горьким облегчением. Итачи настаивал на наследнике, твердил, что в ближайшие дни она должна понести, но после их переезда от родителей он ни разу не коснулся её. Поначалу это приносило ей безумное облегчение, давая передышку от пугающей близости, но теперь эта свобода оборачивалась раздражением. ​      Настоящей клеткой стали «тени» — две Учихи, приставленные к ней в качестве охраны. Кагами и Тэцуо следили за каждым её вдохом. Если Кагами иногда проявлял снисходительность, позволяя Сакуре крошечные вольности, то Тэцуо был подобен непробиваемому титану из камня и стали.       Сакура не раз пыталась просить Кагами о помощи, надеясь на его лояльность, но стоило ей заикнуться о чем-то личном, как Тэцуо возникал из ниоткуда. Его холодный взгляд, пропитанный силой Шарингана, заставлял её осечься. В такие моменты он отвечал лишь ледяным тоном: — Это не входит в обязанности Кагами, госпожа.       ​Сакуре нестерпимо хотелось врезать этому самодовольному Учихе, но инстинкт самосохранения и признание его мастерства брали верх — она сжимала кулаки, подавляя гнев. Это не была охрана. Это была слежка, изощренная и тотальная. ​      Она не виделась с Какаши уже целый месяц. Слышала лишь слухи, что он настолько погрузился в работу, что забывает об элементарном сне и еде. Да и сама она — даже если бы выдалась свободная минута для тайной встречи — была под таким надзором, что любая попытка побега была обречена на провал.       ​Закончив очередную операцию, Сакура с глухим стуком сбросила окровавленные перчатки в лоток и сорвала маску. Тщательно отмывая руки от крови, она смотрела на свое отражение в зеркале — бледная, с темными кругами под глазами. В своем кабинете она рухнула в кресло и, прикрыв глаза, устало потерла переносицу.       ​Вздохнув, она потянулась к стопке карт пациентов. Впереди была вторая операция за день, и единственным спасением от сводящей с ума реальности оставался хирургический скальпель и хрупкие жизни тех, кто нуждался в её помощи.

***

      Солнце уже близилось к закату, окрашивая горизонт Конохи в густые багровые тона, когда Какаши с тихим облегчением вывел подпись на 39-м документе. Тяжелым движением он положил его на стопку с уже готовыми отчетами, которая высилась на краю стола, как молчаливый свидетель его бесконечного заточения.       ​Хатаке глубоко вздохнул, чувствуя, как ноют мышцы, и с хрустом потянулся, разминая широкую спину. Откинувшись на спинку стула, он на мгновение позволил себе закрыть глаза. В темноте за веками первым делом всплыло лицо Сакуры. Месяц. Уже целый месяц они не виделись, и эта мысль отозвалась тупой болью где-то под ребрами.       ​Весь день слился в один нескончаемый серый поток: бесконечные отчеты, донесения, бюрократическая рутина, свитки с грифом секретности и изматывающий совет с другими Каге. Какаши чувствовал, как мысли начинают путаться, а границы реальности — размываться. Он перестал следить за временем и едва ли мог вспомнить, когда в последний раз спал по-настоящему. Сейчас даже час беспробудного сна казался ему недосягаемой роскошью, почти мечтой.       ​Однако передышка оказалась до обидного короткой. В дверь постучали. — Входи, — отозвался Какаши, заставляя себя открыть тяжелые веки.       ​В кабинет, тихо шаркая сандалиями, вошел Шикамару. В руках он держал еще одну внушительную стопку бумаг. — Хокаге-сама, — произнес он, невозмутимо направляясь к столу. — Вот еще отчеты, которые требуют вашего внимания.       ​Какаши устало потер переносицу, глядя на новые бумаги с плохо скрываемым отчаянием. — Сколько можно повторять, Шикамару... — пробормотал он, прикрывая глаза рукой. — Не называй меня «Хокаге-сама». Ладно, ставь сюда.       ​Шикамару коротко кивнул, опуская стопку на край стола с таким глухим стуком, что Какаши невольно поморщился. Развернувшись, советник направился к выходу, по пути лениво думая про себя: «Мда, не завидую я ему... Мне такие горы отчетов даже в самых страшных кошмарах не снились».       ​Дверь тихо закрылась, оставляя Шестого в тишине кабинета, наедине с новой порцией работы, которая, казалось, никогда не закончится.

***

      Сакура закончила вторую операцию, с облегчением сбросила окровавленные перчатки и, бросив медсестрам короткое: «Увозите в палату», вышла из операционной. В её кабинете царила тишина. Сняв халат, она распустила тугой узел волос — те тяжелой волной рассыпались по плечам, доходя почти до лопаток. На улице уже вечерело, и прохладный воздух был сейчас единственным, чего она желала.       ​Желудок протестующе скрутило. Сакура не ела со вчерашнего вечера, ограничившись лишь стаканом воды за весь рабочий день. Ощущение чужих взглядов затылком стало уже привычным фоном: двое Учих следовали за ней повсюду, якобы «устраняя опасность» в сердце мирной деревни. Абсурдность ситуации — охранять сильнейшую куноичи Конохи от воображаемых угроз — давно перестала её злить, сменившись глухим раздражением. ​      Коноха готовилась ко сну: жители спешили в свои дома, а солнце медленно уступало место луне. Когда Сакура подошла к дому, она заметила, что Тэцуо куда-то исчез — вероятно, ушел с докладом к Итачи. Рядом оставался только Кагами.       ​Когда он снял маску, скрывавшую нижнюю часть лица, Сакура невольно засмотрелась. В свои двадцать три Кагами обладал той самой пугающей «учиховской» статью. У него были усталые, глубокие глаза, как у Итачи, тонкие черты лица и четко очерченный подбородок Его черные волосы с синеватым отливом казались вечно взъерошенными, а сложение — мощные плечи и стальные мышцы — почти полностью копировало тело её мужа. И хотя по уровню какой-то мистической красоты он все же уступал Итачи, Кагами был мужчиной, на которого невозможно было не обратить внимание. Его привычка кутаться в тяжелый черный плащ даже в жару казалась Сакуре еще более странной, чем постоянное ношение маски. ​      Заметив её изучающий взгляд, Кагами сухо, почти равнодушно спросил: — Госпожа, вас что-то беспокоит? ​      Сакура почувствовала, как к лицу приливает легкий румянец. — Да, Кагами-сан... Не могли бы вы мне помочь? — Конечно, — ответил он, сохраняя непроницаемое выражение лица. — В чем именно вам нужна помощь? — Я хочу прогуляться. Пожалуйста, прикройте меня перед Тэцуо-саном. Мне нужно немного личного пространства. ​      Кагами на мгновение замер. Его взгляд стал еще холоднее. — Исключено, госпожа. Если вы хотите прогуляться, мы с Тэцуо обязаны следовать за вами. ​— Но вы нервируете моих подруг! — вспыхнула Сакура. — Я всего на час, не будьте таким... — она осеклась, подбирая слова. — Мы будем в людных местах, со мной ничего не случится! ​— Вам никто не запрещает гулять с подругами, — отрезал Кагами. — Мы будем стараться не мешать вашему общению.       ​Сакура сделала шаг ближе, вложив в голос всё свое отчаяние и просьбу. — Ну прошу, Кагами-сан. Неужели вы не можете хотя бы раз отступить? Всего на час. Прикройте меня перед ним.       ​Кагами молчал долго, глядя куда-то сквозь неё. В его глазах отражалась внутренняя борьба между долгом и странным, едва уловимым чувством жалости к женщине, запертой в золотой клетке. — Хорошо, госпожа, — наконец ответил он тихим, почти вкрадчивым голосом. — Но это в последний раз. Господин будет крайне недоволен, если узнает. ​      Сакура просияла, кивнула и мгновенно сорвалась с места, стремясь как можно скорее покинуть дом, пока охранник не передумал. ​      Кагами проводил её взглядом, а затем медленно коснулся век. В его глазах стремительно начал вращаться Мангёко Шаринган. Он активировал свое фирменное гендзюцу — технику, способную обмануть даже самых зорких пользователей доудзюцу. Это была иллюзия высшего порядка, своего рода «черная дыра» для чужого восприятия. Если бы Тэцуо или кто-то другой решил проверить, где находится Сакура, его шаринган увидел бы лишь безупречную, статичную картинку, убеждающую, что госпожа все еще находится в доме. Однако он знал: если кто-то из сильных мира сего раскусит эту иллюзию, последствия для него будут фатальными.

***

      Сакура шла по коридорам резиденции Хокаге, почти не чувствуя пола под ногами. Усталость, накопившаяся за месяц, отступала, стоило ей приблизиться к нужной двери. Она осторожно нажала на ручку, и, увидев его, не смогла сдержать слабую, вымученную улыбку. ​Какаши сидел за столом, склонившись над бумагами. Его плечи были неестественно напряжены, а в кабинете стоял тяжелый запах холодного кофе и бумаги. Он поднял голову, едва она вошла, и этот привычный взгляд, пронизывающий и внимательный, мгновенно сменился на мягкий, почти болезненный блеск в глазах.       ​Сакура тихо прикрыла дверь, отсекая шум внешнего мира, и быстрым, почти суетливым шагом преодолела расстояние до стола. Сакура уткнулась лицом в его жилет, вдыхая знакомый, успокаивающий запах — смесь старой бумаги и чистого холодного воздуха. Она чувствовала, как сильно бьется его сердце под её щекой. Какаши обнял её так, будто пытался защитить от всего мира, но его пальцы на её спине подрагивали. ​— Ты выглядишь ужасно, — тихо сказала она. Голос сорвался, но она прикусила губу, заставляя себя замолчать. Внутри всё горело от желания разрыдаться, но она не имела на это права. Здесь, в этом кабинете, нужно было оставаться сильной. — Ты вообще спал хоть раз за этот месяц?       ​Какаши издал короткий, усталый смешок, от которого его грудь едва заметно всколыхнулась. ​— Кажется, я разучился этому, — он прижался подбородком к её волосам. — Не переживай за меня. За себя переживай. Как ты вообще здесь оказалась? Как прошла мимо них? ​— Кагами... он просто промолчал. Я не знаю почему, но он дал мне уйти, — Сакура почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ткань его одежды. — Какаши, мне там душно. В этом доме всё такое... правильное, холодное. Итачи даже не смотрит на меня. Я для него — просто инкубатор. И я не могу так больше. Каждый день — как игра в прятки, в которой я заранее проиграла.       ​Какаши на мгновение замер. Она чувствовала, как он весь напрягся, словно пружина, которую сейчас сорвет. Он не ответил сразу. Его руки, всё еще удерживающие её, сжались чуть сильнее, почти до боли. Он смотрел в окно, на гаснущий горизонт, и Сакура видела, как желваки ходят по его лицу. ​— Я знаю, — глухо сказал он. — Я знаю, Сакура. ​— Ты всё время это говоришь, — она чуть отстранилась, глядя ему в глаза, пытаясь разглядеть там хоть каплю надежды, которой сама уже почти лишилась. — Но ничего не меняется. Я возвращаюсь домой, и меня снова встречают эти двое. Иногда мне кажется, что Итачи даже не нужно меня касаться, чтобы уничтожить меня. Его молчание — оно хуже криков. ​— Если я сейчас дёрнусь, — Какаши посмотрел на неё, и в его единственном видимом глазу Сакура увидела такую дикую, задавленную ярость, что на секунду затаила дыхание, — они уничтожат тебя. Ты понимаешь? Итачи — это клан, это полиция, это целая система. Я не могу просто прийти и забрать тебя, как в сказке. Я Хокаге, чёрт возьми, но в этой ситуации я связан по рукам. ​— Я не прошу тебя совершать глупости, — она коснулась его щеки, чувствуя, как он невольно потянулся к её ладони. — Я просто... мне нужно было знать, что ты ещё здесь. Что ты всё еще Какаши, а не просто... Хокаге. ​      Он накрыл её руку своей, прижимая ладонь к лицу. ​— Я здесь, — его голос прозвучал почти шепотом, надломленно. — Я здесь до последнего. Просто, пожалуйста... продержись еще немного. Я вытащу тебя, я клянусь. Только не сломайся раньше времени.       ​Сакура кивнула, хотя верить становилось всё труднее. Она снова прижалась к нему, стараясь запомнить это тепло, которое через час должно было смениться холодной тишиной дома Учиха. ​— Только не заставляй меня ждать вечность, — тихо добавила она, глядя в стену. — Я не железная.       ​Какаши ничего не ответил. Он просто закрыл глаза, прижимая её к себе так крепко, словно пытался спрятать её внутри своего собственного тела, лишь бы не отпускать обратно в тот ад.

***

      Кабинет главы Полиции Конохи был погружен в полумрак, который прорезали лишь тонкие полосы света, пробивавшиеся сквозь плотные шторы. Тэцуо стоял посередине комнаты, вытянувшись в струнку, — воплощение дисциплины и верности клану. На высоком столе, как на судейском возвышении, восседал Итачи, внимательно изучая бумаги. ​      Когда Тэцуо начал доклад, Итачи даже не поднял головы. ​— Госпожа Сакура провела две операции в госпитале, — монотонно произнес Тэцуо. — После смены вернулась домой. Весь вечер она провела в своих покоях, читая книги. Кагами находится на посту у входа, все меры безопасности соблюдены.       ​Итачи лишь коротко кивнул, не отрываясь от отчетов. Он не имел ни малейшего повода сомневаться в словах своих людей. Для него Сакура была предсказуемым элементом этой сложной системы, запертой в границах их дома и своих ежедневных обязанностей. ​— Ясно, — бросил Итачи, даже не меняя интонации. — Ты свободен, Тэцуо. Сегодня можете отдохнуть от ночного патрулирования. ​       Тэцуо поклонился и вышел. Итачи снова остался один. Он потянулся к следующей стопке жалоб от жителей, но перо в его руке замерло. В голове внезапно всплыл образ жены. ​      Брак с Сакурой был для Итачи лишь политическим расчетом, инструментом для успокоения старейшин клана. Он не искал в этом союзе ни страсти, ни тепла, осознавая, что для Сакуры эта связь — тяжкое бремя и источник постоянной боли. Итачи с раннего детства смирился с тем, что его жизнь не принадлежит ему: он будет делать то, что велит долг, даже если эта судьба — фикция. ​       Он всегда хотел простого человеческого счастья — семьи, доверия, тепла, которое не нужно выслуживать или подстраивать под нужды клана. Но реальность была иной.       Фугаку, его отец, был человеком упрямым и жестоким, для которого репутация Учиха была важнее самой жизни. Фугаку не прощал слабостей, и уж тем более — неповиновения.       ​Итачи не испытывал ревности к Шестому Хокаге. Его не волновало, любит ли его Сакура или ищет утешения в объятиях Какаши — в конце концов, он сам не давал ей ничего, кроме холодного безразличия. Но его пугала сама мысль о том, что может произойти, если правда вскроется. Если отец узнает, что жена главы клана ведет двойную жизнь и тайно встречается с Какаши, Фугаку превратит её существование в ад. Он сметет Какаши с поста Хокаге, уничтожит его репутацию, а Сакуру запрёт в золотой клетке под круглосуточным присмотром, лишив даже призрачной надежды на свободу.       ​Итачи сидел неподвижно, глядя на пустую стену. Он был уверен, что Сакура находится дома, запертая в своих мыслях и четырех стенах, покорная своей доле. Он даже не догадывался, что за фасадом этой «идеальной» картины скрывается её побег, мастерски скрытый гендзюцу Кагами. Для Итачи ситуация была под контролем, хотя на самом деле он стоял на краю пропасти, не подозревая, что его собственная жена каждый день играет с огнем, ставя на кон и свою жизнь, и их шаткое равновесие.       ​Итачи снова опустил взгляд на бумаги, не подозревая, что прямо сейчас его жена делает глубокий вдох в объятиях другого человека, пока его подчиненные продолжают хранить молчание, скрывая тайну, способную разрушить всё, что он так старательно (пусть и без любви) оберегал.

***

      Сакура проскользнула через балконную дверь с грацией, которую отточила годами тренировок, но сейчас каждое движение казалось ей непривычно осторожным. В комнате было темно и тихо, лишь лунный свет, пробивавшийся сквозь неплотные шторы, выхватывал из полумрака очертания мебели. Внутри неё все еще дрожало эхо тепла от объятий Какаши — странное, почти забытое чувство покоя, которое она унесла с собой из резиденции Хокаге. ​      За дверью, в коридоре, дежурили те, кто превращал её жизнь в добровольное заключение. Кагами, стоявший у входа с неизменной маской на лице, первым почувствовал её возвращение. Он не шелохнулся, но внутри него что-то щелкнуло. Едва Сакура переступила порог, он едва заметным движением пальцев развеял иллюзию. Гендзюцу, которое еще секунду назад убеждало мир в том, что Сакура сидит в комнате за чтением книги, растаяло без следа, словно дым на ветру.       ​Тэцуо, вернувшийся с обхода и стоявший чуть поодаль, в дверном проеме коридора, даже не дернулся. Его бдительность, обычно острая, как лезвие куная, сегодня не уловила подмены. Он не заметил ни колебания воздуха, ни того, что «пустая» комната наполнилась жизнью. Кагами на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается холодное облегчение: они прошли по лезвию ножа, и никто не заметил ни царапины. ​— Через полчаса идем отдыхать, Кагами, — раздался сухой, как сухая трава, голос Тэцуо. ​      Кагами лишь коротко кивнул, сохраняя полную невозмутимость. Ему не хотелось говорить, не хотелось выдавать того странного сочувствия, которое пустило корни в его сердце. ​      Внутри комнаты Сакура спешно сбросила одежду. Ей нужно было действовать быстро. Она знала, что Тэцуо — это не только зоркие глаза шарингана, но и зверское чутье. Он мог учуять запах чужого парфюма или едва уловимый аромат озона и старой бумаги, который всегда приносила с собой одежда Какаши. Сакура влетела в ванную комнату, щелкнула замком и включила воду.       ​Теплые струи ударили по плечам, смывая с кожи остатки другого мира. Она намыливала волосы снова и снова, до скрипа, стараясь уничтожить даже намек на чужое присутствие. Стоя под водой, Сакура прислонилась лбом к холодной кафельной стене, закрыв глаза. Минуты блаженства были короткими, но они были её единственным спасением. Выйдя из душа, она обернулась легким домашним халатом и вернулась в спальню. ​      В дверях столкнулась с Кумихо. Старая служанка, которой на вид было около сорока девяти лет, смотрела на неё с тем самым материнским участием, которое всегда раздражало, но в то же время успокаивало. Кумихо была предана Микото, матери Итачи, еще с тех времен, когда та управляла поместьем родителей. Когда Итачи переехал, верная горничная последовала за ним, став единственным «живым» существом в этом особняке, чье присутствие не требовало контроля. ​— Госпожа, желаете поужинать? — негромко спросила Кумихо, слегка склонив голову. ​— Да, Кумихо, сейчас спущусь, — ответила Сакура, стараясь придать голосу будничные нотки.       ​Горничная кивнула и бесшумно поплыла в сторону лестницы. В доме было тихо. Особняк казался почти необитаемым, несмотря на штат прислуги. По утрам здесь хозяйничал старый садовник — он подстригал кусты с фанатичной аккуратностью, вырезая каждый лишний листик, и убирал листву, после чего растворялся, словно его и не было. Охрана в лице Кагами и Тэцуо больше напоминала стражей склепа, чем защитников живого дома. Впрочем, и защищать-то было не от кого: идиотов, рискнувших бы покуситься на имущество главы полиции Конохи, в деревне не водилось.       ​Сакура подошла к шкафу. Она выбрала свободную бордовую футболку, которая не стесняла движений, и черные шорты. Одежда ощущалась как броня, как привычная маскировка. Она бросила взгляд в зеркало: лицо казалось маской спокойствия, хотя внутри все еще бушевала буря.       ​Она поправила волосы, вдохнула поглубже и вышла из комнаты. В коридоре по-прежнему стояли они — двое Учих, две тени, два палача её свободы. Сакура прошла мимо них, чувствуя на затылке тяжесть их взглядов, но не обернулась. Она спускалась по лестнице, направляясь в обеденный зал, где её ждал ужин, холодный и безмолвный, как и вся её жизнь здесь. Каждый шаг отдавался глухим стуком, предвещая очередной вечер в тишине, где даже самый громкий крик не смог бы пробить стены этого проклятого особняка.