Глaвa первая: Игра продолжается или... #%#*&%#&*#%

Возвращение не было вспышкой, не было взрывом и даже не было хлопком. Это было похоже на то, как если бы тебя медленно, сантиметр за сантиметром, высасывали из одной реальности и аккуратно, будто боясь разлить, выливали в другую. Беззвучно. Безболезненно. И оттого — ещё более пиздецово, потому что мозг отказывался фиксировать момент перехода, оставляя после себя только смазанное, липкое чувство потери ориентации, от которого хотелось зажмуриться и заорать, но горло не слушалось. Сначала была темнота. Не та, что бывает, когда закрываешь глаза — глубокая, вязкая, первобытная. Темнота, в которой не существует времени, не существует тела, не существует самого понятия «я». Просто пустота. Бесконечная, безразличная, всепоглощающая. Она давила на сознание, как толща воды, и в этой темноте невозможно было даже пошевелиться — не потому, что кто-то держал, а потому, что не существовало самого понятия движения. А потом — рывок. Короткий, резкий, как удар дефибриллятора, возвращающий сердце к жизни. Мир дёрнулся, сложился из хаоса в картинку, и Кайл открыл глаза. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в мягкий ворс ковра, который пах пылью, статическим электричеством и чем-то неуловимо чужим. Запах был неправильным — не его квартира, не дом дяди Эндрю, не общежитие. Какой-то стерильный, выхолощенный, словно воздух здесь пропускали через фильтры, пока не выжгли всё живое. Голова гудела — не больно, а странно, будто внутри поселился рой пчёл, которые никак не могли определиться с маршрутом. Они жужжали то в левом виске, то в затылке, то закатывались куда-то за глаза, и от этого хотелось то ли спать, то ли блевать, то ли и то, и другое одновременно. Веки слипались. Во рту пересохло — язык прилипал к нёбу, как наждачная бумага, и когда Кайл попытался сглотнуть, горло пронзила сухая, колючая боль. Тело отказывалось слушаться с первой попытки. Пальцы — он попробовал пошевелить ими — дрожали мелкой, противной дрожью, будто после недельной бессонницы и трёх банок энергетика. Ноги затекли, спина ныла, а в плече — чёрт, в том самом, которое он ушиб при первой телепортации — пульсировала глухая, ноющая боль, напоминание о том, что магия сферы не щадит никого, даже тех, кто привык падать. — М-м-м, — простонал он, с усилием перекатываясь на спину. Ковёр под ним был мягким — слишком мягким. Синтетическим. Под пальцами скользили длинные ворсинки, и это было непривычно после жёстких диванов и старых продавленных кресел, к которым он привык дома. Потолок. Белый, гладкий, без единой трещины, без люстры, без следов каких-либо источников света — но при этом залитый ровным, неестественным, не имеющим направления сиянием. Этот свет был везде и ниоткуда одновременно — он не падал сверху и не сочился из стен, он просто был, наполняя комнату своей бесцветной, безжизненной яркостью. От этого света слезились глаза — не потому, что он был ярким, а потому, что он не имел источника. Мозг цеплялся за привычные ориентиры, пытаясь вычислить, откуда идёт освещение, и, не находя ответа, впадал в лёгкое, раздражающее замешательство. Кайл моргнул. Раз. Два. Три. Сознание возвращалось рывками, цепляясь за знакомые ориентиры, как утопающий за соломинку. Серьги в ухе — на месте. Он чувствовал их холодный металл, прикасающийся к мочке, и это было хорошо. Маленькое, привычное ощущение, которое говорило: ты всё ещё ты. Пирсинг в губе — тоже на месте, колечко чуть оттягивало кожу, и Кайл машинально провёл по нему языком, проверяя, не выпало ли. Длинные волосы, собранные в низкий хвост, разметались по ковру — он чувствовал их тяжесть у затылка и несколько выбившихся прядей, щекотавших шею. Он провёл рукой по лицу — щетина не пробивалась (и слава богу, бритьё в подростковом возрасте было тем ещё квестом), но лоб был влажным от пота, а под глазами, наверное, залегли тени — он чувствовал их тяжесть, сухость и тупую пульсацию, которая говорила о том, что спал он явно не в своей постели и явно не так долго, как хотелось бы. — Чё за х#%&я... — начал он, собираясь выдать привычное, смачное, идущее из глубины души ругательство, которое могло бы выразить весь спектр его эмоций — от удивления до ярости, от страха до облегчения. Слова потухли на середине. Буквально. Как будто кто-то невидимой рукой сжал его голосовые связки на середине фразы. Не больно — просто резко, внезапно, словно кто-то нажал на пульте кнопку «mute» в самый неподходящий момент. Кайл открыл рот, пытаясь выдавить из себя хотя бы звук. Ничего. Губы шевелились, язык ворочался, но вместо привычного, такого родного ругательства получилось что-то вроде сдавленного мычания — жалкого, обидно-детского, такого, от которого захотелось удариться головой об пол в надежде, что это всё сон. — Что за х#%&я... — попробовал он снова, на этот раз более осторожно, тщательно выговаривая каждый слог, словно пытаясь обмануть невидимого цензора. Результат был тот же. Язык будто прилипал к нёбу, не давая произнести запретные слова. Они застревали в горле, превращаясь в бессмысленное бульканье, и Кайл почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от осознания того, что кто-то или что-то здесь контролирует даже то, как он говорит. — Ой! Нет-нет-нет! Здесь мы не приветствуем всего сквернословия, — раздался голос. Маслянистый, сладкий, как патока — такая сладкая, что от неё начинает сводить зубы. Голос, от которого у Кайла свело скулы и захотелось закрыть уши ладонями, чтобы не слышать этого приторного, наигранно-радушного тона. — Мои дорогие путешественники, вы попали в удивительную комнату! Здесь можно всё, кроме… мата. Увы. Кайл резко сел, чуть не стукнувшись затылком о край дивана. В глазах потемнело на секунду — резкая смена позы дала о себе знать слабостью и головокружением — и он уставился в центр комнаты. Ведущий стоял там, где и положено стоять тем, кто любит театральные эффекты — ровно посередине, под самым ярким пятном неестественного света. Его чёрный, струящийся костюм поглощал сияние, не отражая ни блика — ткань была матовой, плотной, почти живой на вид. Она переливалась в такт движениям, создавая иллюзию, что костюм дышит, пульсирует, живёт своей собственной жизнью. Белая фарфоровая маска с застывшей, неестественно широкой улыбкой бросала в дрожь одним своим видом. Сегодня на ней не было привычного циркового грима — только гладкий фарфор, холодный и безжизненный, с двумя прорезями для глаз, из которых выглядывали настоящие, живые зрачки. Они двигались — следили за каждым, кто был в комнате, и от этого взгляда хотелось спрятаться за кого-нибудь. В длинных, гибких пальцах он держал металлический цилиндр, который лениво перекатывал, как дорогую авторучку или дирижёрскую палочку. Цилиндр поблёскивал в неестественном свете — матовое серебро с вкраплениями чего-то тёмного, почти чёрного, что напоминало застывшую лаву. — Доброе утро, — пропел он, склоняя голову в подобии поклона. — Хотя какое тут утро, верно? Времени здесь нет. ХА-ХА-ХА! Но выспались вы, надо сказать, знатно. Кайл хотел сказать «пошёл ты» — коротко, ясно, по делу. Но во рту снова что-то щёлкнуло, язык дёрнулся, и вместо слов вырвался лишь раздражённый выдох — громкий, шумный, полный такого отчаяния и злости, что даже Ведущий, кажется, слегка отклонил голову назад. Кайл сплюнул — на ковёр, мысленно извинившись перед тем, кому придётся это убирать. Хотя какая, на хуй, разница? В этой ёбаной (заблокировано, мысленно выругался Кайл) комнате нет никого, кто мог бы оценить его манеры. Он перевёл взгляд на остальных. Дэйв сидел у стены, прислонившись спиной к прохладной поверхности. Стена была гладкой — слишком гладкой, без единой трещины, без привычной шершавости старой краски, — но Дэйв прижался к ней всем телом, ища хоть какую-то опору в этом кошмаре. Трость — верная спутница последних лет — валялась в полуметре, отброшенная неведомой силой при телепортации. Он потянулся за ней, и пальцы дрожали — крупная, неконтролируемая дрожь, которую он не мог остановить. Кончики пальцев едва касались гладкого дерева рукояти, и Дэйв сжал зубы так сильно, что желваки заходили ходуном. Ещё немного, — подумал он, вытягиваясь всем телом. Ещё чуть-чуть... Пальцы сомкнулись на рукояти. Он сжал её с такой силой, что костяшки побелели, и медленно, осторожно подтянул трость к себе. Лицо его было бледнее обычного — не та здоровая бледность южанина, которая всегда была ему присуща, а та, что бывает после долгой болезни или сильного испуга. Тёмные круги залегли под глазами — глубокие, синеватые, как синяки. Губы потрескались — он облизал их, чувствуя солоноватый привкус крови на языке. Но взгляд — цепкий, оценивающий, привыкший анализировать обстановку быстрее, чем кто-либо успевал сказать слово, — уже шарил по комнате, выискивая угрозы. Выискивая лица. Выискивая тех, кто был рядом. Трость была в руке. Дэйв опёрся на неё, проверяя, слушается ли больная нога. Левая ступня — та самая, которую он сломал в тринадцать лет, та самая, которая болела при каждой смене погоды, та самая, которая напоминала о себе каждый раз, когда он слишком долго стоял или слишком быстро шёл, — послушно опустилась на пол. Нога слушалась — сегодня, по крайней мере. Дэйв перевёл дыхание и медленно поднялся, чувствуя, как каждый позвонок встаёт на место с тихим, почти неслышным хрустом. Он не знал, сколько прошло времени. Не знал, где они. Не знал, что будет дальше. Но он знал, что стоять на своих двоих (ну, почти на своих) — уже победа. Рядом с Дэйвом, на коленях, застыл Рубен. Он был взъерошен — тёмные, непослушные кудри торчали в разные стороны, как после долгого сна вповалку. Одна прядь упала на лоб, прилипнув к вспотевшей коже, но Рубен даже не попытался её убрать — не до того. Его лицо, обычно такое колючее, насмешливое, всегда готовое выдать порцию едкого сарказма или уничтожающего комментария, сейчас выглядело растерянным. Брови сдвинуты к переносице, губы плотно сжаты — так, что они превратились в тонкую, почти белую полоску. В светло-карих с зелёной крапинкой глазах плескалось что-то очень похожее на страх — тот самый, первобытный, почти животный страх, который невозможно контролировать, который заставляет сердце биться где-то в горле, а ладони — покрываться липким, холодным потом. Но Рубен отчаянно пытался его спрятать. Привычная маска безразличия, которую он носил годами, сейчас трещала по швам, но он держался. Он сжимал зубы так, что скрежет был слышен, наверное, даже на другом конце комнаты, и смотрел перед собой немигающим взглядом. Пальцы левой руки машинально перебирали край своей чёрной худи — ткань была мягкой, почти бархатистой на ощупь, и этот ритмичный, успокаивающий жест помогал ему не срываться. Большой палец скользил по шву, сжимал, отпускал, снова сжимал — нервный, неосознанный тик, которого Рубен никогда бы не позволил себе на людях. Но сейчас ему было не до контроля. Сейчас ему было страшно. Итан сидел по-турецки на ковре, скрестив ноги и сложив руки на коленях в идеальной, почти медитативной позе. Если бы не лёгкая бледность — нездоровая, жёлтоватая, как у человека, который долго не видел солнца — и тени под глазами — тёмные, почти чёрные, контрастирующие с его бледной кожей, — можно было подумать, что он и не терял сознание. Просто решил отдохнуть с закрытыми глазами. Но пальцы его, лежавшие на коленях, чуть заметно дрожали. Мелкая, почти невидимая дрожь — если бы кто-то смотрел со стороны, он бы её не заметил. Но Итан замечал. Он всегда всё замечал. И он знал, что эта дрожь — не от холода и не от страха. Это было напряжение — чистое, концентрированное, выжатое до последней капли напряжение, которое не находило выхода. Он не пытался вставать. Не озирался по сторонам. Не вскрикивал, не ругался, не паниковал. Он дышал. Размеренно. Глубоко. Каждый вдох — на четыре счёта, каждый выдох — на шесть. Дыхание, которому его научили (когда? он не помнил. может, в детстве. может, сам нашёл в интернете. не важно). Дыхание, которое помогало не сойти с ума, когда мир вокруг рушился. И рассматривал пространство. Внутренним взглядом — не глазами, потому что глаза были закрыты. Он чувствовал. Слышал. Осязал — волнами, вибрациями, чем-то, что находилось за гранью обычных человеческих чувств. Тепло тел — рядом, слева, справа. Ритмы сердец — учащённые, нервные. Запахи — пот, страх, дешёвый гель для душа, которым пользовался Кайл, и что-то ещё — знакомое, родное, от чего внутри разливалось странное, почти болезненное тепло. «Они здесь», — подумал Итан. Все здесь. Он открыл глаза. Рядом с ним, скорее упав, чем сев, лежала Райли. Её белые, как лён, волосы — такие светлые, что в этом неестественном освещении они казались почти прозрачными — рассыпались по тёмному ковру призрачным ореолом. Ковёр был тёмно-серым, почти чёрным, и на его фоне волосы Райли выглядели как светящаяся аура — хрупкая, нереальная, готовая раствориться в любой момент. Она лежала на боку, поджав колени к груди — поза эмбриона, самая защитная, самая древняя, та, в которой человек приходит в этот мир и которую бессознательно принимает, когда чувствует опасность. Толстовка — чёрная, мешковатая, с длинными рукавами, которые скрывали её тонкие, почти прозрачные запястья — сбилась, открывая полоску бледной кожи на животе, но Райли даже не попыталась её поправить. Она медленно, очень медленно разлепляла веки. Ресницы — почти бесцветные, такие светлые, что их было почти не видно — дрогнули. Раз. Два. И из-под них показались глаза. Бледно-голубые. Выцветшие, как старое небо в конце осени. Безжизненные, как у куклы, которую посадили на полку и забыли. Ни страха. Ни удивления. Ни боли. Просто пустота. Райли не пыталась встать. Не пыталась понять, где находится. Не озиралась в поисках знакомых лиц, не звала на помощь, не плакала, не кричала. Она просто лежала и смотрела в одну точку на противоположной стене. Только пальцы — длинные, тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями без лака — чуть шевелились. Складка ткани. Ритмичное, автоматическое движение. Будто она набирала невидимый текст на невидимой клавиатуре. В её голове, в той её части, где она пряталась от мира, уже шла работа. Алгоритмы. Коды. Строки, которые складывались в программы, которые никто, кроме неё, не мог прочитать. Они здесь, — подумала Райли, не меняя позы, не открывая рта. Они все здесь. И мы все здесь. И этот придурок в маске снова устроил представление. Она не знала, радоваться ей или злиться. Скорее всего — ничего не чувствовать. Как всегда. Каталина и Эмилио сидели на диване, плечом к плечу, и одновременно тёрли глаза кулачками. Синхронно. Будто их дёргали за ниточки — один кукловод, две марионетки. Левая рука Каталины — левый кулак Эмилио. Правая — правый. Одинаковое движение. Одинаковая гримаса недовольства на одинаковых лицах. У Каталины светлые волосы, заплетённые в две аккуратные косы — обычно такие идеальные, что зависть брала, — растрепались. Одна выбившаяся прядь висела у щеки, и она то и дело сдувала её, недовольно морщась. Прядь не слушалась — падала обратно, и Каталина сдувала снова, и снова, и снова, пока это не начало напоминать ритуальный танец. Её поза была прямой, почти вымуштрованной — спина колесом, плечи расправлены, подбородок вздёрнут. Даже в состоянии спросонья, даже после телепортации, которая могла бы выбить из колеи кого угодно, Каталина держалась как солдат на построении. Или как принцесса, которой сказали, что королевская осанка — это единственное, что отличает её от простых смертных. Эмилио, напротив, сидел развалившись. Он опирался на подлокотник, откинув голову назад, и его каштановые пряди, собранные в короткий хвост, выбились из резинки — несколько волосков торчали в разные стороны, создавая эффект лёгкого безумия. На нём была та же свободная футболка, что и в прошлый раз — серая, с едва читаемой надписью, которую никто не мог разобрать, даже если очень старался. Серебряные серёжки в ушах — несколько штук, от маленьких гвоздиков до крупных колец — тускло поблёскивали в неестественном свете. Эмилио никогда не снимал их — даже спал в них, даже принимал душ. Для него это было частью образа, частью себя. Близнецы молчали. Но их пальцы — там, где они касались друг друга, локтями, плечами, бёдрами — говорили громче любых слов. «Я здесь», — говорила Каталина. «Я рядом», — отвечал Эмилио. Мы справимся, — думали они оба, но вслух не произносили — потому что слова сейчас были лишними. Джошуа и Ури стояли чуть поодаль — ближе к стене, подальше от центра. Ури сжимал руку друга так сильно, что костяшки побелели. Его глаза — широко раскрытые, почти круглые — метались по комнате, выхватывая детали: диваны, кресла, стены, лица. Лица взрослых. Они были здесь. Все. И Ури не знал, радоваться ему или бояться. Джошуа стоял рядом, прямой, как струна. Его лицо было серьёзным — даже слишком серьёзным для мальчика его возраста. Тёмные волосы, аккуратно зачёсанные назад, падали на лоб одной непослушной прядью, которую он не убирал — видимо, привык. В свободной руке — той, что не сжимала Ури — он держал сферу. Да. Сферу. Ту самую. Чёрную, с мерцающей внутри голограммой вселенной — только сейчас она не мерцала хаотично, как в прошлый раз, а горела ровным, спокойным зелёным светом. Как ночник в детской комнате. Уютно. Почти безопасно. Сфера была тёплой на ощупь — не горячей, нет, а именно тёплой, как кружка с чаем, которую забыли на столе. Джошуа сжимал её так, будто она могла исчезнуть в любую секунду. — Мы были в другой комнате, — сказал он тихо, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. Голос его был хриплым — будто он долго молчал или плакал. Или и то, и другое. — Там были коробки. С вещами. И книга. А потом — вспышка. И мы здесь. — Сфера просто появилась, — добавил Ури, и в его глазах — широко раскрытых, всё ещё детских, ещё не наученных прятать эмоции — плескался страх. Не тот страх, который заставляет кричать и биться в истерике. А тот — глубокий, внутренний, который грызёт изнутри, который заставляет сердце биться чаще, а дыхание — сбиваться. Страх, который он силился скрыть, но не мог — потому что ему было всего двенадцать, и он ещё не научился врать так же хорошо, как взрослые. — Мы её не брали, — продолжил Ури, и голос его дрогнул на последнем слоге. — Она сама… — Положите на стол, — голос Итана прозвучал резко, почти грубо. Он уже подошёл ближе — бесшумно, как призрак, как тень, которую никто не заметил. Его движения были плавными, текучими, но в них чувствовалась стальная пружина — готовность к действию, к защите, к бегству, ко всему сразу. — Осторожно, — добавил он, и его тёмные глаза впились в Джошуа с такой интенсивностью, что тот на секунду замер. Но только на секунду. Джошуа кивнул — коротко, резко — и направился к журнальному столику. Ури не отпускал его руку — шёл следом, как привязанный, не отставая ни на шаг. Сфера легла на поверхность стола с тихим, почти неслышным стуком. Стекло (или что это было? металл? пластик? что-то, чего Джошуа никогда раньше не видел) издало короткий, мелодичный звон, и свет внутри шара стал чуть ярче, чуть насыщеннее. Цифры на табло — там, глубоко под поверхностью, среди звёзд и туманностей — сменились с «00:00» на «59:59». Обратный отсчёт начался. Ведущий щёлкнул пальцами. Звук был резким — как удар хлыста — и эхом разнёсся по комнате, ударив по барабанным перепонкам. Все вздрогнули. Даже те которые только что материализовались и ещё не успели понять, что происходит. И потом — свет. Не тот мягкий, рассеянный, который заливал комнату до этого. Другой. Яркий. Ослепительный. Такой, от которого хотелось зажмуриться и закрыть лицо руками, но руки не слушались — их будто прибили к полу невидимыми гвоздями. Свет был везде. Он проникал сквозь закрытые веки, окрашивая всё в кроваво-красный цвет. Он был горячим — почти болезненно горячим, — и в нём, в этом свете, проступали силуэты. Силуэты взрослых. Их родителей.

*****

Нил приземлился хуже всех. Его вышвырнуло из телепортационной воронки с такой силой, что он пролетел добрых три метра — три метра, чёрт! — прежде чем с глухим, сокрушительным стуком врезался спиной в стену. Удар был такой силы, что из лёгких вышибло воздух — весь, до последнего глотка. Нил открыл рот, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не слушались — они сжались, спазмировали, отказываясь принимать кислород. В глазах потемнело. Перед глазами поплыли тёмные пятна — сначала маленькие, точечные, потом всё больше, всё ближе, пока они не слились в одну сплошную, непроглядную тьму. Несколько секунд — может, две, может, пять, может, целая вечность — Нил просто сидел, привалившись к стене, и пытался вспомнить, как дышать. Вдох, — сказал он себе. Выдох. Вдох. Выдох. Лёгкие не слушались. Вдох, — повторил он, на этот раз мысленно. Твою мать, вдохни уже. И — вдохнул. Резко, жадно, как утопающий, который наконец дорвался до воздуха. Воздух обжёг горло — сухой, слишком холодный, пахнущий озоном и статическим электричеством, — но Нил не обратил на это внимания. Он дышал. Он был жив. Это было главное. Когда зрение прояснилось — сначала пятна, потом силуэты, потом лица, — Нил увидел комнату. Белую. Стерильную. Без окон. И в этой комнате было семь человек — семь подростков, — которые смотрели на него так, будто он был призраком. Нет. Не на него. На них всех. Нил медленно повернул голову. Справа от него, опираясь на стену, стоял Эндрю. Его лицо было непроницаемой маской — ни единой эмоции, ни намёка на то, что он вообще понимает, где находится и что происходит. Губы — тонкая, ровная линия. Глаза — тёмные, пустые, ничего не выражающие. Веки слегка приопущены — полуприкрытый взгляд, который мог означать что угодно: от усталости до смертельной скуки. Но Нил знал его лучше, чем кто-либо. И он видел. Видел, как пальцы, пальцы, ими Эндрю вцепился в стену — нет, не просто вцепился, а буквально вдавил в неё, будто пытался продавить бетон — побелели от напряжения. Кончики пальцев стали почти белыми — не из-за давления, а из-за того, что кровь отлила от них, не в силах пробиться сквозь спазмированные мышцы. На лбу выступила тонкая сетка пота — мельчайшие капельки, которые блестели в неестественном свете, и Эндрю даже не пытался их вытереть. Он не смотрел на детей. Он смотрел на Ведущего. Пристально. Не мигая. Как хищник, который оценивает добычу: с какой стороны подойти, где слабое место, какой удар будет смертельным. В его взгляде не было страха — вообще ничего не было, кроме холодной, ледяной, почти механической расчётливости. Он уже просчитывал варианты. План А, план Б, план Ц — до конца алфавита, если понадобится. Рядом с Эндрю, на коленях, застыл Аарон. Он упал — неудачно, подвернув руку, и теперь левая ладонь саднила, но он не обращал на это внимания, потому что был занят другим — пытался осознать, где он, как он здесь оказался и почему перед ним стоят семеро подростков, один из которых — его дочь. Его дочь. Господи. Глаза Аарона были широко раскрыты — неестественно широко, так, что белки были видны со всех сторон. Рот приоткрыт — будто он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, превратившись в комок, который невозможно было проглотить. Он сжимал и разжимал кулаки. Пальцы сжимались — ногти впивались в ладони — и разжимались, оставляя на коже глубокие, красные полумесяцы. Нервный, автоматический жест, который выдавал его с потрохами — панику, которую он отчаянно пытался подавить. Волосы его были взъерошены, будто он спал вповалку в поезде дальнего следования. Футболка выбилась из джинсов — с одной стороны, открывая полоску бледной кожи на боку. Кроссовки были развязаны — шнурки волочились по полу, и один из них, кажется, порвался. Аарон выглядел так, будто его выдернули из постели посреди ночи — что, впрочем, вполне могло быть правдой. Он не помнил, как они оказались здесь. Последнее, что было в его памяти — гостиная в Колумбии, дети (маленькие дети, которые сбежали на рассвете, которых они нашли и привели обратно), усталость, а потом — ничего. Провал. А теперь это. Аарон сглотнул. Комок в горле не уходил. Дальше — Мэтт, который прикрывал собой Дэн. Он стоял, расставив ноги и слегка согнув колени — инстинктивная защитная стойка, выработанная годами на корте. Тело помнило то, что разум ещё не успел осознать: опасность, угрозу, необходимость защищать. Одна рука была выставлена вперёд — ладонь раскрыта, пальцы напряжены, будто он готовился отразить удар. Вторая — сжимала плечо Дэн, и пальцы его дрожали — крупная, заметная дрожь, которую он не мог контролировать. Мышцы на руках напряглись — бицепсы и предплечья вздулись буграми, обозначая каждый мускул под тканью футболки. Сама Дэн выглядела так, будто её ударили током. Её лицо — обычно такое собранное, капитанское, такое, что одним взглядом могло заставить подчинённых построиться и выполнить любой приказ — сейчас было бледным. Не просто бледным — белым, как лист бумаги, как та маска, что была на лице Ведущего. Губы плотно сжаты — в тонкую, почти незаметную линию. Глаза расширены — зрачки сузились до размера булавочной головки. Она не пыталась говорить. Она просто смотрела. На детей. На этих семерых подростков, которых она видела всего один раз — там, в прошлом, в общежитии, когда они были старше, увереннее, взрослее. Теперь они были теми же, но в её глазах — другими. Её взгляд метался от лица к лицу, и в этом взгляде смешались шок, узнавание и что-то очень похожее на боль. Дэйв. Он был здесь. Её сын. Которого она видела подростком, который назвал её родителями, который прошептал «простите» перед тем, как исчезнуть. Которого она не успела обнять. Которого она боялась спросить — счастлив ли он. Дэн сжала зубы так сильно, что желваки заходили ходуном. Не сейчас, — приказала она себе. Не сейчас. Держи себя в руках. Но руки не слушались. Они дрожали — так же, как руки Мэтта. Кевин стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, и смотрел на подростков с выражением, которое никто из присутствующих не мог прочитать. Смесь ужаса — чистого, первобытного ужаса, от которого кровь стынет в жилах — узнавания — потому что он узнавал эти лица, видел их в сфере, помнил каждое слово, сказанное ими — и какой-то щемящей, почти болезненной нежности. Особенно когда его взгляд упал на одного из них. Рубен. Его сын. Который смотрел на него с вызовом — с тем самым вызовом, который Кевин видел в глазах подростка, назвавшегося его сыном. Который кричал на него: «Ты мой папа! Ты должен знать, что говорить!» Руки Кевина висели вдоль тела, безвольно, как плети. Пальцы чуть подрагивали — мелкая, почти незаметная дрожь — будто он хотел что-то сжать, но не мог найти опоры. Крепко вцепиться в край стола. Схватить бутылку. Закурить, несмотря на то что никогда раньше не курил. Хоть что-то, что вернуло бы его в реальность. Но вокруг была только эта комната. Белая, стерильная, без окон. И его сын. Который смотрел на него. Кевин сглотнул. Горло пересохло. Элисон и Рене оказались ближе всех к эпицентру. Элисон упала на одно колено — неудачно, подвернув щиколотку, но боли не почувствовала — адреналин заглушал всё. Её идеальная причёска — обычно такая, что ни один волосок не смел выбиться из строя — растрепалась. Несколько светлых прядей выбились из пучка и упали на лицо, но она даже не попыталась их убрать. На её обычно безупречном лице — таком, что макияж держался сутками, а морщинки были видны только при очень близком рассмотрении — застыла гримаса, в которой с трудом угадывалась привычная маска ледяного спокойствия. Под маской бурлила паника. Чистая, необработанная, животная паника, которую она сдерживала из последних сил. Пальцы впились в ткань джинсов — ногти, идеально накрашенные, оставляли на ткани белые полумесяцы. Двойняшки, — думала она, глядя на Каталину и Эмилио, которые сидели на диване, прижавшись друг к другу. Мои двойняшки. Мои дети. Которые спорили со мной о татуировках и говорили, что я хорошая мать. В горле застрял комок. Элисон ненавидела комки в горле. Ненавидела слабость. Ненавидела эмоции, которые нельзя было контролировать. Она сжала челюсть и заставила себя успокоиться. Потом, — сказала она себе. Потом будет истерика. Сейчас — держать лицо. Рядом с ней стояла Рене — прямая, собранная, но даже её обычно непоколебимое спокойствие дало трещину. Её руки дрожали — мелко, почти незаметно. Губы были плотно сжаты. В глазах — тех самых, тёплых, понимающих, которые умели успокоить кого угодно одним взглядом — сейчас читалась тревога. Она была единственной, кто не смотрел на детей. Она смотрела на Ведущего. И в её взгляде читался не страх — она боялась, конечно, но не показывала этого — а оценка. Холодная, профессиональная, почти клиническая оценка угрозы. Рене привыкла анализировать людей — их жесты, мимику, интонации. И сейчас она пыталась понять, что это за существо перед ними и чего от него можно ожидать. Ники материализовался отдельно от всех и удачно, если так можно сказать, приземлился спиной к дивану — там, где сидели дети. Он не ушибся, не ударился, не упал — просто оказался на полу, сидящим на мягком ковре, и несколько секунд хлопал глазами, пытаясь понять, где он и что произошло. А потом он увидел их. Всех. Подростков. Тех самых, которые приходили к ним в общежитие. Которые рассказывали о будущем, о своих жизнях, о том, какие они родители. Которые смотрели на них тогда с вызовом, с надеждой, с болью. Которые были такими взрослыми и такими уставшими. А теперь смотрели с шоком. Ники прикрыл рот рукой. Пальцы дрожали. Губы дрожали. Всё тело дрожало — мелкой, нервной дрожью, которую невозможно было остановить. Он узнал их всех. Кайла, который тогда, в прошлом, так лихо шутил и успокаивал их. Рубена, который смотрел на Кевина с такой болью, что у Ники самого сердце разрывалось. Итана, который подошёл к нему и сказал: «Не подрезай волосы, тебе идёт». Райли. Дэйва. Близнецов. А потом его взгляд упал на мальчика. Итан. Пятилетний Итан, который держал его за палец всю ночь, исчез. Вместо него был подросток — серьёзный, собранный, с тёмными глазами, которые смотрели на Ники с каким-то странным, взрослым выражением. Ники открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова не пришли. Они застряли в горле, превратившись в беззвучный хрип. Сын, — подумал он. Мой сын.

*****

Эта неловкая, больше шокирующая тишина длилась недолго. Она висела в воздухе — тяжёлая, липкая, почти осязаемая — и никто не решался её нарушить. Взрослые смотрели на детей. Дети смотрели на взрослых. Ведущий стоял в центре комнаты, скрестив руки на груди, и наблюдал за этой сценой с явным удовольствием — его маска, казалось, улыбалась ещё шире. И потом — взрыв. Не звуковой — эмоциональный. Тот самый, когда напряжение достигает предела и лопается, как перетянутая струна. — Какого х#%&я здесь происходит?! — голос Аарона прорвал тишину, как бритва — внезапно, больно, неожиданно. Конечно, слово «х#%&я» было заблюрено — звук споткнулся о невидимый барьер и превратился в какое-то жалкое «хреня», от чего Аарон взбесился ещё больше. Он вскочил на ноги — резко, неловко, чуть не поскользнувшись на ковре — и уставился на Ведущего горящими глазами. Лицо его было красным — не от смущения, от ярости. Вены на висках вздулись, кулаки сжались так, что костяшки побелели. — Ты, м#%&к в маске, ты что себе позволяешь?! Мы не игрушки! Нас нельзя просто так... так... телепортировать сюда без спроса! «М#%&к» снова превратился в бессмысленный писк, и Аарон зарычал — по-настоящему, как зверь, в которого ткнули палкой. — Заткнись, — сказал Эндрю. Голос был тихим. Спокойным. Почти ласковым. Но Аарон заткнулся. Потому что когда Эндрю говорил таким голосом, спорить с ним было себе дороже. Эндрю отлепился от стены — плавно, текуче, как хищник, покидающий засаду — и сделал шаг вперёд. Или не шаг — скольжение. Его ноги, казалось, не касались пола, а парили над ним, и это было жутко, неправильно, неестественно. — Объясни, — сказал он, обращаясь к Ведущему. Не спросил — приказал. — Зачем мы здесь. Ведущий наклонил голову набок — маска блеснула в свете, и на секунду показалось, что на ней промелькнуло живое выражение. — Ах, дорогие мои, дорогие! — он развёл руками в театральном жесте, будто собирался обнять всех присутствующих. — Я уже всё вам объяснил! Вы нужны только им. УДАЧИ МОИ НЕНАГЛЯДНЫЕ ПЕЛЬМЕШКИ! Он кивнул в сторону детей. Потом щёлкнул пальцами и испарился. Теперь два фронта уставились друг на друга. — Нужны? — пробормотал Кайл, и голос его дрогнул — не от страха, от медленного понимания и злости. — В каком смысле «нужны»? Мы ни в чём не нуждаемся! Мы... тут... мы сами справимся! — Очевидно, нет, — сухо сказал Эндрю. Он уже стоял в центре комнаты, в паре метров от Ведущего, и его поза была расслабленной — обманчиво расслабленной. Весь его вид говорил: я спокоен, я контролирую ситуацию, я готов ко всему. Но Нил, стоявший у стены, видел, как напряжены его плечи. Как пальцы сжаты в кулаки — не для удара, нет, для чего-то другого. Для удержания. Чтобы не сорваться. — Вот именно, — подхватил Аарон, снова обретая голос. — б#%&ть, почему мы должны торчать в этой... этой... Он обвёл рукой комнату, не в силах подобрать слово. — В этой белой, стерильной, выбешивающей комнате без окон и дверей? «Б#%&ть» заблюрилось, превратившись в «блин», и Аарон дёрнулся так, будто его ударило током. — Да что ж такое-то! — взорвался он, поднимая руки к потолку. — Я даже сказать нормально ничего не могу! — Полегче, — сказал Мэтт, кладя руку ему на плечо. Ладонь была тёплой, тяжёлой — успокаивающей, как одеяло в холодную ночь. — Истерика не поможет. — А что поможет? — огрызнулся Аарон, но плечо не сбросил. — Ты видишь выход? Я — нет. — Мы найдём, — твёрдо сказала Дэн. Она подошла ближе, встала рядом с Мэттом, и её голос стал громче — не крик, а команда, которую слышат все. — У нас есть час. — Откуда ты знаешь? — спросил Кевин. Он всё ещё стоял у стены, но его поза изменилась — он выпрямился, подался вперёд, будто собирался идти. — Сфера, — ответил Итан. Он стоял у журнального столика, пальцы касались гладкой поверхности шара. На табло мигали цифры — зелёные, пульсирующие, как сердцебиение. «55:32». — У нас есть пятьдесят пять минут, — продолжил Итан, не повышая голоса. — Чтобы найти выход. Или что-то ещё. — Что значит «или что-то ещё»? — спросила Каталина. Она соскочила с дивана — легко, как кошка — и подбежала к Итану, заглядывая ему через плечо. Близнецы всегда были любопытными, но сейчас в её голосе звучало не просто любопытство — страх. Тот самый, который она отказывалась признавать. — Не знаю, — честно ответил Итан. — Но вряд ли нам здесь приготовили что-то приятное. — Оптимистично, — фыркнул Рубен, но без тени злости или насмешки. Только не над Итаном. Он наконец поднялся с колен, отряхнул джинсы — движение было резким, почти агрессивным, будто он отряхивался от чего-то липкого и неприятного — и подошёл к группе. — Так, давайте проясним, — сказал он, обводя взглядом взрослых. — Вы пришли. Мы здесь. Что дальше? — Мы не знаем, — ответила Дэн всё ещё косо оглядывая стены помещения и каждый предмет. — Мы так же, как и вы, понятия не имеем, что происходит. — Отлично, — хмыкнул Рубен. В его голосе зазвучал сарказм — тот самый, знакомый, колючий, от которого многие взрослые начинали закипать. — То есть вы — взрослые, вы — типо наши родители, вас перенесли сюда, чтобы нам помочь вы должны знать, что делать, но вы понятия не имеете? Спасибо, обнадёжили. — Рубен, — предостерегающе сказал Кевин. — Что — «Рубен»? — мальчик повернулся к нему, и в его глазах вспыхнула злость. — Ты будешь меня воспитывать? Сейчас? Здесь? После того, как ты даже не подошёл ко мне в тот первый раз? Кевин вздрогнул. Буквально — его передёрнуло, будто от удара током. Лицо побелело, губы сжались, а руки, висевшие вдоль тела, сжались в кулаки. — Я... — начал он, но Рубен его перебил. — Что — «ты»? Ты испугался? Мы все испугались! Как... как… Б#%&ть Голос его сорвался. Он отвернулся, чтобы никто не увидел — слёзы? Слабость? Неважно. Важно было то, что он не закончил фразу. Повисла тишина. Такая, после которой слова становятся лишними. Рубен стоял к нему спиной, и его плечи дрожали — мелко, почти незаметно. Он сжимал и разжимал кулаки, и в этой борьбе с самим собой было что-то такое, от чего у Дэн защемило сердце, а у Ники защипало в глазах. — Я просто хотел... — начал Рубен и замолчал. Он не договорил. Что он хотел? Чтобы отец его заметил? Чтобы обнял? Чтобы сказал, что всё будет хорошо? Чтобы он исчез сейчас? Чтобы ударить его? Чтобы начать бойню?! Он сам не знал. И это было хуже всего. Но он точно чувствовал, что пипец как сильно хочет уйти, вместе со всеми... — Мы все просто хотим, — сказала Каталина, нарушая тишину. Её голос был твёрдым, хотя в глазах стояли слёзы — она моргнула, и они исчезли, не успев скатиться. — Хотим, чтобы они были рядом. Хотим, чтобы она нас не боялись. Хотим, чтобы они... чтобы они были. — Мы здесь, — сказала Элисон. Она подошла к детям — медленно, будто боялась спугнуть — и опустилась на корточки перед двойняшками. — Мы здесь, — повторила она. — И мы никуда не денемся. Пока... пока не найдём выход. — А если не найдём? — спросил Эмилио. Его голос дрожал, и он вцепился в руку сестры — так сильно, что костяшки побелели. — Найдём, — сказал Нил. Он наконец подошёл к группе — походка была лёгкой, почти неслышной — и встал рядом с Эндрю. — У нас есть час. И мы — команда. — он посмотрел на детей, потом на других. — Мы уже проходили через п#%&#ц. И справлялись. Справимся и сейчас. — Заб#%&сь, — сказал Кайл и тут же поморщился, когда слово превратилось в писк. — Вот же... Ладно. Мы справимся. Но сначала — нам нужно перестать орать друг на друга и начать думать. — С чего ты взял, что мы думать не умеем? — спросил Рубен, поворачиваясь к нему. — С того, что как только они появились, то ты начал предъявлять им претензии, — ответил Кайл. В его голосе не было злости — только усталость. — Я понимаю. Мы все напуганы. Но если мы сейчас начнём выяснять, кто кому что должен, мы не выберемся отсюда никогда. — Он прав, — сказал Итан. Он всё ещё стоял у стола, пальцы касались сферы, но взгляд был прикован к взрослым. — Эмоции сейчас — лишнее. Нужен план. — Какой план? — спросил Аарон. — Мы в комнате без выхода, с часами, которые тикают, и клоуном в маске, который, судя по всему, получает удовольствие от нашего страха. — Для начала — осмотреть всё, — сказала Дэн, беря управление в свои руки. Её голос снова стал командирским — может, искусственно, может, через силу, но это сработало. — Стены, пол, потолок, мебель. Всё, что может быть проходом или подсказкой. — Уже осмотрели, — сказал Дэйв. Он всё ещё сидел у стены, опираясь на трость, но его взгляд был внимательным, цепким. — Когда проснулись. Ничего. — Осмотрим ещё раз, — сказала Дэн. — Вместе. — Вместе? — переспросил Рубен. — Вы хотите, чтобы мы работали вместе? После всего? — Именно, — кивнула Дэн. — Потому что вместе — больше шансов.

*****

Они разделились. Не по парам — стихийно, как всегда бывает в таких ситуациях, когда каждый интуитивно тянется к тем, кто кажется наиболее близким. Наиболее безопасным. Дэн и Мэтт взяли на себя осмотр стены, противоположной той, у которой сидел Дэйв. Дэн шла медленно, водя ладонями по гладкой поверхности, как слепая, читающая Брайль. Её пальцы дрожали — крупная, заметная дрожь, которую она не могла контролировать. Лицо её было напряжённым — брови сдвинуты, губы сжаты, на лбу залегла глубокая вертикальная морщина. Мэтт шёл следом, на шаг позади, и его рука то и дело касалась её спины — не настойчиво, не собственнически, а успокаивающе. «Я здесь. Ты не одна». Элисон и Рене занялись другой стеной. Элисон была резкой, движения — отрывистыми, почти агрессивными. Она не гладила стену — она её ощупывала, как врач, проверяющий пациента на наличие травм. Её ногти — длинные, ухоженные, покрытые бежевым лаком — оставляли на белой поверхности тонкие, почти незаметные царапины. Рене двигалась плавно, почти грациозно. Её прикосновения были лёгкими — кончики пальцев едва касались стены, будто она играла на невидимом инструменте. Она улыбалась — той самой улыбкой, которая успокаивала всех вокруг, даже когда внутри неё самой бушевала буря. — Ты как? — тихо спросила она у Элисон. — Отлично, — отрывисто ответила та. — Просто замечательно. Сижу в комнате без выхода, через час, возможно, умру, а передо мной — мои будущие дети, которые, кажется, меня ненавидят. — Они тебя не ненавидят, — мягко сказала Рене. — Откуда ты знаешь? — Потому что они смотрели на тебя. Они ждали, что ты скажешь. Элисон замолчала. Её рука замерла на стене, пальцы застыли, вжавшись в гладкую поверхность. — Я не знаю, что говорить, — сказала она после паузы. — Я никогда не знала. — Может, сейчас — самое время научиться? — тихо спросила Рене, выдохнула и вернулась к осмотру.

*****

Кайл и Нил осматривали книжные полки — пустые, пыльные, безликие. Полки были деревянными — тёмное, матовое дерево, без единой царапины, без следов времени — и стояли они у третьей стены, от пола до потолка. Кайл провёл пальцем по корешку несуществующей книги и подул на пыль — она была настоящей, оседала на пальцах серым налётом, оставляя ощущение сухости и грязи. — Странно, — сказал он. — Если это конструкт, почему здесь есть пыль? — Детали, — ответил Нил, не оборачиваясь. Он стоял у другой полки, изучая её с такой интенсивностью, будто надеялся увидеть там скрытое послание. — Дьявол в деталях. — Это ты у нас дьявол, — хмыкнул Кайл, но беззлобно. — Слушай, Нил... — М? — Ты... ты знал? Тогда, в прошлом? Знал, что я — ваш сын? Нил замер. Его рука, тянувшаяся к верхней полке, застыла в воздухе. Пальцы чуть заметно дрожали. — Знал, — сказал он после паузы. — Он рассказал нам. Но я не верил. — А сейчас? Нил медленно повернулся и посмотрел на Кайла. В его глазах — серых, почти прозрачных, обычно таких холодных — сейчас плескалось что-то, чего Кайл никогда раньше не видел. — А сейчас — верю, — сказал он. — Потому что ты здесь. Реальный. Живой. И... и похоже у нас одинаковые волосы. Кайл провёл рукой по своим окрашенным тёмным прядям с рыжими концами — и не нашёлся, что ответить. Рубен и Кевин искали на полу. Рубен стоял на четвереньках, простукивая каждый сантиметр ковролина — там, где пальцы находили пустоту, он останавливался, прислушивался, проверял, нет ли под полом тайного хода. Лицо его было красным — от напряжения, от злости, от невыплаканных слёз. Ладони горели — ковролин был жёстким, почти наждачным, и после каждого прикосновения пальцы саднили. Кевин наблюдал за ним со стороны — не помогая, но и не мешая. Его взгляд был прикован к мальчику, и в нём читалось что-то, чего Рубен не мог видеть — сожаление, может быть. Или надежда. Или страх. Он смотрел на мальчика — на его тёмные, непослушные кудри, которые лезли в глаза, на его напряжённую спину, на пальцы, вцепившиеся в ковролин, — и чувствовал, как внутри него что-то ломается. И собирается заново. — Мне жаль,— сказал он наконец. — Жаль, что наша первая встреча прошла… — Ужасно? — закончил за ним Рубен и наконец поднял голову. На его глазах блестели слёзы — он моргнул, и они скатились по щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже. — Ты ведь даже не знаешь знаешь меня. Как ты можешь жалеть? — Не знаю, — тихо согласился Кевин. Он опустился на корточки — медленно, чтобы не спугнуть — и посмотрел Рубену в глаза. — Но всё равно жалею. И, знаешь, – он запнулся, — .... было бы славно узнать тебя получше. — голос звучал сомнительно, но он все равно договорил: — Пусть и в таких условиях. Рубен смотрел на него долго — несколько секунд, которые растянулись в вечность. А потом опустил голову и снова уставился в пол. Напряжение с его фигуры ушло, но он всё равно не проронил ни слова. Не согласие, но и не отрицание. Кевин принял это молчание и они продолжили искать. Хотя бы в менее враждебной обстановке. Близнецы залезли под диван. Их голоса доносились из-под мягкой мебели — звонкие, взволнованные, перебивающие друг друга. — Здесь пусто! — крикнула Каталина. — И здесь пусто! — подхватил Эмилио. — Только пыль! — Вылезайте оттуда, — сказала Элисон, стоя над ними с руками, скрещенными на груди. В её голосе не было раздражения — только усталая, почти обречённая команда. Она не надеялась, что они послушаются. И не ошиблась. — А вдруг тут что-то есть? — высунулся Эмилио. Его лицо было перепачкано пылью — чёрные полосы на лбу, на щеках, на подбородке. Волосы растрепались, из хвоста выбилось несколько прядей и теперь торчали в разные стороны, как антенны. — Нет, — отрезала Элисон. — Вылезай. — Но мы только начали! — запротестовала Каталина. Её голос из-под дивана звучал приглушённо, но возмущение было слышно отчётливо. — Вдруг под диваном есть потайная дверь? — Потайная дверь под диваном? — переспросила Элисон, и её бровь поползла вверх. — Ты серьёзно? — В мультиках такое бывает! — отозвался Эмилио, и в его голосе послышались нотки гордости за собственную сообразительность. — Герои всегда находят выход в самых неожиданных местах! — Это не мультик, — сказала Элисон, но в её голосе, вопреки ожиданиям, не было насмешки. Только усталость и, может быть, намёк на улыбку. — Вылезайте. Я обещаю, мы ещё обыщем это место. Вместе. Близнецы переглянулись — там, в темноте под диваном, — и, видимо, решили, что предложение звучит разумно. Они выползли на свет — синхронно, как два котёнка из одной корзины, — и отряхнулись. Пыль облаком поднялась в воздух, и Элисон, поморщившись, сделала шаг назад. — Вы похожи на двух маленьких трубочистов, — сказала она, глядя на их перепачканные лица. — Кто такие трубочисты? — спросил Эмилио, вытирая нос тыльной стороной ладони и размазывая грязь ещё больше. — Расскажу потом, — пообещала Элисон. — Сейчас — ищите дальше. Итан и Ники осматривали потолок. Итан стоял ровно в центре комнаты, запрокинув голову, и его тёмные глаза скользили по белой, гладкой поверхности с такой интенсивностью, будто он пытался прожечь в ней дыру взглядом. Ники стоял рядом, тоже смотрел вверх, но видел не потолок — он видел профиль Итана, его напряжённую челюсть, тонкую линию губ, лёгкую складку между бровями. Мой сын, — думал Ники, и эта мысль была одновременно прекрасной и ужасной. — Мой сын, которому, по идее, должно быть лет пятнадцать. Который держал меня за палец, когда ему было пять. Который сказал: «Не подрезай волосы, тебе идёт». — Ты что-то нашёл? — спросил Итан, не отрывая взгляда от потолка. Ники вздрогнул — он не ожидал, что его заметят. — Нет, — честно ответил он. — А ты? — Трещины, — сказал Итан. — Тонкие. Почти незаметные. Идут от центра к углам. Он показал пальцем, и Ники, прищурившись, наконец разглядел. Да, трещины. Едва заметные, почти невидимые на белом фоне. Они расходились веером от центра потолка — и, казалось, складывались в какой-то узор. — Это не просто трещины, — сказал Итан. — Это... схема. Путь. — Куда? — Не знаю. Но если пойти по ним... — он замолчал, что-то высчитывая в уме. — Если пойти по ним от центра, они ведут к стенам. К каждой. — И что это значит? — спросил Ники. — Это значит, что ключ — не в стенах, — ответил Итан. — Ключ — в центре. Он опустил голову и посмотрел на пол. На то место, где стоял. Ровно в центре комнаты. Глава первая: Игра начинается заново (или хуй там плавал) Продолжение. Сразу после обнаружения трещин на потолке. Итан опустил голову и посмотрел на пол. На то место, где стоял. Ровно в центре комнаты. Никто не заметил, как он это сделал — опустился на корточки, провёл ладонью по гладкой, холодной поверхности. Движение было плавным, почти незаметным, будто он делал так тысячу раз до этого. — Здесь что-то есть, — сказал он тихо. Не крикнул. Не позвал. Просто сказал — так, будто разговаривал сам с собой. Но в тишине, которая воцарилась в комнате после их недавних перепалок, эти слова прозвучали как выстрел. Все замерли. Кайл, который как раз залез на стул, чтобы осмотреть верхнюю полку, застыл с вытянутой рукой. Рубен, стоявший на четвереньках, поднял голову и уставился на Итана. Дэйв, сидевший у стены, подался вперёд, опираясь на трость. Близнецы прекратили спорить. Даже Райли, которая до этого момента сидела на диване с совершенно отрешённым видом, медленно повернула голову в сторону центра комнаты. Взрослые тоже замерли. Дэн, которая осматривала стену, опустила руку. Мэтт встал рядом, его пальцы сжались в кулак. Элисон и Рене переглянулись. Кевин сделал шаг вперёд, его лицо побледнело ещё больше — если это вообще было возможно. Аарон замер с полуоткрытым ртом, не закончив фразу, которая, судя по выражению его лица, должна была быть особенно смачной. Эндрю не замер. Эндрю уже был в движении. Он подошёл к Итану за три секунды — бесшумно, как тень, не спрашивая разрешения, не отодвигая никого в стороны. Просто оказался рядом и опустился на корточки напротив мальчика. — Покажи, — сказал он. Не спросил — потребовал. Итан посмотрел на него. В тёмных глазах мальчика не было страха — только спокойная, почти клиническая оценка. Он видел, как напряжены плечи Эндрю. Как пальцы левой руки, лежащей на колене, чуть подрагивают. Как его дыхание стало чуть глубже, чем обычно. Но ему было не до анализа. Он перевёл взгляд на пол и снова провёл ладонью. Медленно. От центра к краю. — Здесь, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала нотка неуверенности. — Не могу объяснить. Но это... другое. Не такое, как всё остальное. — В каком смысле «другое»? — спросил подошедший Нил. Он встал за спиной Эндрю, но достаточно далеко, чтобы не мешать. В его руке всё ещё был нож — когда он успел его достать, никто не заметил. — Оно тёплое, — сказал Итан. — Пол везде холодный. А здесь — нет. Он снова провёл пальцами. Кончики пальцев — длинные, тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями — замерли в нескольких сантиметрах от центра. — И оно... движется. Не так, как я. А само по себе. Очень медленно. Но движется. — Что значит «движется»? — голос Аарона прозвучал резко, напряжённо, но без былой агрессии. Он тоже подошёл — встал с другой стороны, сцепив руки в замок и нахмурившись так, что между бровей залегла глубокая вертикальная морщина. — Пол не может двигаться. Пол — это, б#%&ть, пол. Слово «блять» заблюрилось, превратившись в жалкий писк, и Аарон дёрнулся, будто его ударило током. — Да что ж за нах#%&! — вырвалось у него, и снова — писк. — Аарон, — сказала Дэн. Её голос был спокойным — настолько спокойным, что это звучало почти угрожающе. — Не сейчас. Аарон замолчал, но его кулаки сжались так, что костяшки побелели, а лицо приобрело багровый оттенок. Он отошёл на шаг, скрестил руки на груди и уставился в пол, сжигая его взглядом. Итан не обращал на него внимания. Он смотрел на Эндрю. — Нужно что-то сделать, — сказал он. — Открыть. Или... или попробовать. — Что? — спросил Эндрю. — Не знаю. Но явно не стоять и просто смотреть. — Он прав, — сказал Кайл, слезая со стула. Он подошёл к группе, потирая больное плечо — синяк под футболкой уже расплылся в тёмно-фиолетовое пятно, но боль была тупой, ноющей, привычной. — Мы теряем время. У нас его и так немного. Он кивнул в сторону сферы, которая всё ещё лежала на журнальном столике, мерцая зелёным светом. Цифры на табло сменились. «47:21». — Сорок семь минут, — сказала Рене, подходя ближе. — Если мы не найдём выход... — Найдём, — перебил её Мэтт. Голос его был твёрдым, но в глазах читалась неуверенность. — Мы найдём. — Вопрос — как, — сказал Кевин. Он стоял чуть поодаль, но его взгляд был прикован к полу — к тому месту, где сидел Итан. — Это не просто пол. Это... часть игры. — Игры? — переспросил Рубен. В его голосе зазвучал сарказм — тот самый, колючий, от которого у многих взрослых начинало дёргаться глазное яблоко. — Ты называешь это игрой? Мы заперты в белой комнате без окон, с часом времени, придурком в маске, который нас сюда затащил, и это — игра? — А что ещё? — Кевин посмотрел на него. В его взгляде не было злости — только усталость и, может быть, тень понимания. — Это всегда была игра. С первого дня. Сфера, путешествия во времени, дети из будущего — всё это игра. И мы в ней — пешки. Или фигуры. Смотря как посмотреть. — Мне п#%&й, как это называть, — сказал Аарон. — Нам нужно всем выбираться отсюда. Живыми. Всеми. — Выберемся, — сказал Нил. Он убрал нож — обратно в чехол на поясе, под футболку, — и посмотрел на Итана. — Что ты предлагаешь? Итан молчал. Он смотрел на пол — на то место, где его пальцы ощутили странное, неправильное тепло. Потом перевёл взгляд на сферу. На журнальный столик. На мерцающие внутри шара звёзды, которые, казалось, пульсировали в ритме его сердца. — Сфера, — сказал он. — Она открыла дверь в прошлый раз. — В прошлый раз она была в руках у ведущего, — напомнила Дэн. — А в первый раз — у Дэйва, — возразил Итан. — И она сработала. — И вырубила его, — сказал Аарон. — И Райли. И всех нас. Она не просто открывает двери, она... — Она — ключ, — перебил его Итан. — Я не знаю, как это объяснить. Но она точно связана с этим местом. С этим полом. С ним с... со всем. Он поднялся. Движение было плавным, почти неслышным — Итан вообще двигался так, будто старался не издавать лишних звуков, будто каждый его шаг был выверен и просчитан. Он подошёл к журнальному столику и протянул руку к сфере. Пальцы коснулись гладкой, прохладной поверхности — и сфера отозвалась. Тихим, едва слышным гулом. Он был низким, вибрирующим, почти неощутимым — но каждый в комнате его услышал. Или почувствовал. Звук проходил сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, заставляя внутренности сжиматься в неприятном, тревожном спазме. — Итан, — голос Ники прозвучал тихо, но в нём слышалось напряжение. — Положи её на место. Итан не двигался. Он стоял у стола, пальцы сжимали сферу — не сильно, но и не отпуская. В его тёмных глазах отражался зелёный свет, и в этом свете читалось что-то, чего Ники никогда раньше не видел в глазах своего сына. Решимость. Чистая, холодная, почти пугающая решимость. — Я могу попробовать, — сказал Итан. — Открыть и… — Мы не знаем, что будет, — Ники сделал шаг вперёд. — Это может быть опасно. — Всё опасно, — ответил Итан. — Мы здесь — уже опасно. — Итан. Ники подошёл ближе. Его голос стал тише, но твёрже — тем самым тоном, который появлялся у него, когда он хотел донести что-то важное, но боялся спугнуть. — Положи сферу. Пожалуйста. Итан не двигался. Его пальцы сжались сильнее. Костяшки побелели. Сфера загудела громче — не угрожающе, а скорее... вопросительно. Будто она ждала. Будто она знала, что будет дальше, и спрашивала: «Ну что? Решились?» — Итан, — Ники сделал ещё шаг. Теперь он стоял прямо напротив сына, на расстоянии вытянутой руки. — Отдай мне сферу. — Зачем? — спросил Итан. В его голосе не было вызова — только холодное, почти клиническое любопытство. — Ты что-то знаешь, чего не знаю я? — Нет. Но я…. я отвечаю за тебя. — Ты не должен за меня отвечать. Не здесь. Я сам могу... — Можешь, — перебил его Ники. — Конечно можешь. Я знаю. Но это не значит, что ты должен. Он протянул руку — медленно, чтобы не напугать. Ладонь раскрыта, пальцы чуть расставлены. Не угроза — предложение. Итан смотрел на эту руку. Долго. Так долго, что Каталина, стоявшая в стороне, начала ёрзать и дёргать Эмилио за рукав, привлекая его внимание к происходящему. Так долго, что Аарон уже открыл рот, чтобы сказать что-то едкое, но Дэн шикнула на него, и он закрыл рот обратно. А потом Итан разжал пальцы. Сфера легла в ладонь Ники — тёплая, почти горячая, пульсирующая в такт сердцебиению. Ники вздохнул — выдох, который он, кажется, задерживал с того момента, как Итан подошёл к столу. — Спасибо, — сказал он тихо. Итан ничего не ответил. Он просто отошёл на шаг и скрестил руки на груди. Его лицо ничего не выражало — только тени залегли под глазами чуть глубже, а уголки губ опустились на миллиметр. Обида? Разочарование? Или что-то другое, что он не мог и не хотел называть? Никто не знал. Даже Ники. — Что теперь? — спросил Мэтт, глядя на сферу в руках Ники. — Мы не можем просто стоять и ждать. — Можем, — сказал Эндрю. — Но это бесполезно. Он подошёл к Ники — не спрашивая разрешения, не отводя взгляда. Его рука легла на сферу поверх пальцев Ники. — Дай, — сказал он. — Что? — Ники опешил. — Дай сферу, — повторил Эндрю. — Я попробую. — С чего вдруг? — спросил Аарон. В его голосе звучало недоверие. — Ты ведь даже не знаешь... — Я знаю, что если мы будем сидеть и ждать, ничего не произойдёт, — перебил его Эндрю. — Ребенок сказал: пол тёплый. Сфера реагирует. Осталось соединить одно с другим. — Или взорвать всех к чертям, — проворчал Аарон. Эндрю проигнорировал его. Он взял сферу из рук Ники — тот не сопротивлялся, хотя его пальцы дрогнули, когда гладкая поверхность скользнула по коже. Сфера в руках Эндрю выглядела иначе. Не угрожающе — но чужеродно, будто сам артефакт не знал, что делать с этим человеком, который держал его без страха, без трепета, без какого-либо пиетета. Эндрю подошёл к центру комнаты. Туда, где Итан ощутил странное, неправильное тепло. Он опустился на корточки — плавно, без лишних движений — и прижал сферу к полу. Ничего не произошло. Несколько секунд — тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Все замерли, глядя на Эндрю. На сферу. На пол. А потом пол отозвался. Не светом — нет. Свет был бы слишком простым, слишком логичным. Это было нечто другое — осязаемое, почти физическое. Вибрация. Низкая, глубокая, пульсирующая. Она шла от сферы, от пола, откуда-то из-под них, и заставляла кости вибрировать в унисон. — Что это? — прошептала Рене. — Это... — начал Мэтт и замолчал, потому что не знал, что сказать. Пол под сферой изменился. Не потрескался, не разошёлся — просто стал другим. Тёплым. Мягким. Податливым, как пластилин, который нагрелся в руках. Контуры — сначала едва заметные, потом всё более чёткие — проступили на поверхности, складываясь в идеально ровный прямоугольник. Люк. Или дверь. Или что-то, что должно было открыться. Эндрю нажал сильнее. Сфера загудела — громче, настойчивее, и прямоугольник в полу приподнялся. Сантиметр. Два. Три. Из щели пахнуло холодом — не свежестью, нет, а чем-то затхлым, закостенелым, будто воздух, который не двигался годами. Или веками. — Чёрт, — выдохнул Аарон. — Чёрт-чёрт-чёрт. Он подошёл ближе — не к люку, к Эндрю. Встал рядом, готовый подхватить, если сфера выскользнет, если пол дрогнет, если случится что-то, что потребует немедленной реакции. Но ничего не случилось. Прямоугольник приподнялся ещё на несколько сантиметров, и из-под него хлынул свет. Не яркий, не ослепительный — тусклый, желтоватый, как от старых ламп накаливания. Он был чужим в этой белой, стерильной комнате — живым, тёплым, почти уютным. — Осторожно, — сказала Дэн, делая шаг вперёд. — Мы не знаем, что там. — Узнаем, — пробормотал Эндрю не обращая ни на кого внимание. Он убрал сферу — положил её на пол рядом с люком — и взялся за край прямоугольника двумя руками. Пальцы — длинные, сильные, с аккуратно подстриженными ногтями — вцепились в едва заметную щель. Рывок. Люк открылся. Не со скрежетом, не со стоном — почти беззвучно, как хорошо смазанный механизм. Только тихий, едва слышный щелчок, когда створка зафиксировалась в открытом положении. Из проёма пахнуло холодом сильнее — и ещё чем-то. Пылью. Старым деревом. Металлом. И чем-то неуловимо знакомым, от чего по спине побежали мурашки. — Лестница, — сказал Нил, заглядывая в люк. — Вниз. — Далеко? — спросил Кайл, подходя ближе. — Не видно, — ответил Нил. — Темно. — Фонарики? — спросил Рубен, и в его голосе впервые за всё время прозвучала надежда. — Нет, — сказал Аарон. — У кого, б#%&ь, будут фонарики в комнате без окон? — Успокойтесь, — строго сказала Дэн. Она подошла к люку, присела на корточки и посмотрела вниз. Лестница уходила в темноту. Ступени — деревянные, старые, покрытые слоем пыли и времени — терялись в глубине. Перила — металлические, кованые, с завитками и узорами, которые напоминали что-то забытое, что-то из другого века — вились вдоль стены. — Перила есть, — заметил Мэтт. — Это хорошо. — Перила не спасут, если кто-то оступится, — сказала Элисон. — Особенно дети. — Мы не дети, — фыркнул Рубен. — Ну, почти. — Вы дети, — твёрдо сказала Элисон. — И мы спустимся так, чтобы никто не пострадал. Она посмотрела на остальных взрослых — на Дэн, на Мэтта, на Ники, на Эрика, на Кевина, на Аарона, на Рене. На Эндрю и Нила. На всех. — Взрослые — с двух сторон. Дети — в середине. Чтобы если кто-то упадёт, его успели подхватить. — Я не упаду, — сказал Кайл. — Я тоже, — добавил Рубен. — Я вообще не двигаюсь, — сказал Дэйв, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. — Трость не даст. — Значит, ты — в середине, — сказала Дэн, глядя на него. — Мы все будем рядом. Дэйв ничего не ответил. Он просто кивнул и сжал рукоять трости так, что костяшки побелели. Организация спуска заняла несколько минут — минут, которые тянулись как часы. Кевин спустился первым. Он двигался медленно, осторожно, проверяя каждую ступеньку, прежде чем перенести на неё вес. Его лицо было сосредоточенным — и напряжённым. Руки сжимали перила так, что металл, казалось, мог погнуться. За ним — Рубен. Мальчик шёл следом, держась за перила одной рукой. Другая держала Джошуа за руку. Его лицо было хмурым, губы плотно сжаты, но он не жаловался. Только раз, когда нога соскользнула с гладкой, пыльной ступеньки, он тихо выругался — сквозь зубы, почти неслышно. «Б#%&ь» заблюрилось, превратившись в жалобный писк, и Рубен дёрнулся так, будто его ударило током. — Да что ж за... — Не обращай внимания, — сказал Кевин, не оборачиваясь. — Просто иди. Рубен замолчал и пошёл дальше. Потом — близнецы. Каталина и Эмилио спускались вместе, держась за руки. Их лица были бледными — в тусклом, желтоватом свете они казались почти прозрачными, фарфоровыми. Но они не плакали. Не жаловались. Только пальцы их — там, где они сжимали друг друга — побелели от напряжения. — Держитесь за перила, — сказала Элисон, идя прямо за ними. Она не предлагала помощи — знала, что откажутся. Просто была рядом. Готовая подхватить, если кто-то оступится. — Мы держимся, — сказала Каталина, и её голос дрожал — всего чуть-чуть. — Мы нормально, — добавил Эмилио, и его голос дрожал так же. Элисон ничего не ответила. Она просто сжала губы и пошла дальше. За ними — Итан. Он спускался один — Ники был сверху, Эрик снизу — и двигался с той же плавной, почти механической грацией, что и в комнате. Его рука скользила по перилам, ноги ступали на ступеньки без колебаний, без страха. Он не смотрел под ноги — он смотрел вперёд, в темноту, туда, где терялась лестница. — Не спеши, — сказал Ники сверху. Его голос звучал напряжённо — он хотел спуститься рядом, но Элисон настояла, что взрослые должны быть с разных сторон. — Я не спешу, — ответил Итан, не оборачиваясь. — Я иду. Ники замолчал. Он смотрел, как спина сына — узкая, напряжённая, какая-то слишком взрослая для его возраста — растворяется в темноте. За Итаном — Кайл и Райли. Кайл спускался первым — и шёл так быстро, что Аарон, который был снизу, несколько раз просил его сбавить темп. — Не гони, — говорил Аарон. — Успеем. — Я не гоню, — огрызался Кайл. — Просто... не хочу здесь торчать. Он не договаривал. «Не хочу здесь торчать, потому что это место — пиздец, а мне всего шестнадцать, и я хочу домой, к нормальным родителям, а не к этим...» Но он замолкал на полуслове и продолжал спуск. Райли шла за ним молча. Её лицо ничего не выражало — только бледность стала ещё более заметной в тусклом свете. Пальцы держались за перила — но не цеплялись, а просто лежали, едва касаясь. — Райли, — позвал Аарон снизу. Она не ответила. — Райли, ты меня слышишь? Она кивнула — один раз, коротко. — Держись за перила крепче. Она не ответила. Аарон сжал челюсть и не стал повторять, надеясь, что она услышала. За ними — Дэн и Мэтт. Дэн шла впереди, Мэтт замыкал. Между ними, в середине, шёл Дэйв. Он двигался медленно — трость стучала по деревянным ступенькам, и каждый стук эхом разносился в узком пространстве. Лицо его было бледным — не от страха, от напряжения. Левая нога ныла — привычная боль, та самая, которая накатывала после долгой ходьбы или резкой смены погоды. — Дай помогу, — сказал Мэтт, протягивая руку. — Не надо, — ответил Дэйв, не глядя на него. — Я сам. — Здесь темно, ступеньки скользкие... — Я сказал — сам, — Дэйв поднял голову и посмотрел на Мэтта. В его глазах — тёмных, глубоких, таких же, как у отца — не было злости. Только холодная, колючая решимость. — Я не ребёнок, которого нужно водить за ручку. — Ты мой сын, — сказал Мэтт. — В каком-то будущем. Это не делает тебя ребёнком. Но- — Хватит. — перебил его Дэйв, а после отвернулся и продолжил спуск. Мэтт лишь вздохнул, но следить за его шагами не перестал. Всё равно беспокойство было сильнее обиды и недопонимания. Последними спускались Ники и Эрик. Ники шёл впереди, Эрик замыкал. Между ними — пустота. И мысли, которые не высказывались вслух. — Ты как? — спросил Эрик, когда они спустились уже больше чем наполовину. — Нормально, — ответил Ники, не оборачиваясь. — Просто... не ожидал. — Чего? — Всего этого. Сферы. Детей. Лестницы. Ком-комнаты, которая ведёт в другую комнату…. — Всё это уже было, — сказал Эрик. — В прошлый раз. — В прошлый раз мы были в общежитии. И дети были младше. И мы хотя бы знали, чего ожидать. — А сейчас? Ники замолчал. Потом — тихо, почти шёпотом: — А сейчас… сейчас мы ничего не знаем. И они... они нас ненавидят. — Они не ненавидят, — сказал Эрик. — Они напуганы. И злы. Это разное. — И что с этим делать? — Не знаю, — честно ответил Эрик. — Но, наверное, не пытаться стать их родителями за один день. Ники замолчал. Потом — тихо, почти шёпотом: — А если мы никогда ими не станем? Эрик не ответил. Он просто положил руку Ники на плечо и легонько сжал. Они спустились.

*****

Комната внизу была точной копией той, что наверху. Те же белые стены. Те же пустые книжные полки. Тот же мягкий, синтетический ковролин на полу. Те же диваны и кресла, расставленные в тех же местах. Те же — но другие. Ощущение было неправильным — как если бы кто-то скопировал оригинал, но допустил несколько маленьких, едва заметных ошибок. Ошибок, которые делали копию не точной, а искажённой. Отстранённой. Почти враждебной. — Это... та же самая комната, — сказал Кайл, оглядываясь. — Та же самая, б#%&ь! «Б#%&ь» снова заблюрилось, и Кайл дёрнулся так, будто его ужалили. — Да ё#-... — Следи за языком, — сказала Дэн автоматически — наверное, привычка. — Я пытаюсь, — огрызнулся Кайл. — Но эта хренова штука и так... — Не та же, — сказал Итан. Он стоял в центре комнаты — там же, где и наверху — и смотрел на стены. Его тёмные глаза скользили по поверхностям, выхватывая детали, которые другие могли не заметить. — Что не так? — спросил Нил, подходя ближе. — Всё, — ответил Итан. — И ничего. — Ты можешь говорить яснее? — спросил Аарон. В его голосе слышалось раздражение — не на Итана, на ситуацию, на этот бесконечный, выматывающий квест, из которого они не могли выбраться. — Потолок, — сказал Итан. — Наверху были трещины. Здесь их нет. Все подняли головы. Потолок был идеально гладким. Белым. Без единой трещины, без намёка на узор, который вёл к центру. — И пол, — продолжил Итан. — Наверху он был тёплым в центре. Здесь — холодный везде. Он провёл ладонью по полу — и покачал головой. — Ничего. — Значит, мы не там, — сказал Мэтт. — Или мы там, но не так.., — ответил Нил. — Хватит загадок, — сказал Кевин. — Нужно искать дальше. Он посмотрел на детей — на Рубена, который стоял у стены и смотрел на него. На его лицо — бледное, уставшее, но с тем самым вызовом в глазах, который Кевин видел в подростке, назвавшемся его сыном. — Мы найдём выход, — сказал Кевин. — Все вместе. — Угу, — сказал Рубен. — Конечно. — Не веришь? — Я не верю в чудеса, — ответил Рубен. — А вы, судя по всему, — не чудо. Кевин ничего не сказал на это. Просто кивнул и отвернулся. Они снова разделились. Осматривали стены. Пол. Потолок. Мебель. Каждую щель, каждую трещину, каждый сантиметр. Искали. Потому что искать — это единственное, что им оставалось. А сфера на полу — на том месте, где Эндрю открыл люк — тихо гудела, отсчитывая время. «39:04». Тридцать девять минут. И тишина. Которая, казалось, сгущалась с каждой секундой, становясь всё плотнее, всё тяжелее, всё более осязаемой.