Глава вторая: Плагиат и кавардак!

Комната внизу была точной копией той, что наверху. Та же белая, стерильная, выбешивающая бесконечность. Те же пустые книжные полки, вызывающие зевоту и желание разбить что-нибудь о стену. Тот же мягкий синтетический ковролин, который пружинил под ногами, создавая тошнотворную иллюзию безопасности. Те же диваны и кресла, расставленные с маниакальной, оскорбительной симметрией. Копия, да не та. Чужая. Мертворожденная. Будто реальность скопировали с оригинала, но в процессе ксерокс сломался, и вместо чёткого изображения вышло смазанное, искажённое, враждебное подобие. Даже свет здесь был другим. Тем же неестественным, ниоткуда идущим, но более тусклым. Желтоватым. Будто энергия, питавшая его, начала иссякать, и воздух пропитался запахом чего-то старого, забытого — озоном, статическим электричеством и неуловимым ароматом… увядания? Итан стоял всё в том же чёртовом центре, как памятник самому себе. Его тёмные глаза, обычно такие спокойные, почти сонные, сейчас шарили по стенам с пугающей, лихорадочной скоростью. Он злился. Не показывал — никогда не показывал, но Нил, стоявший у книжных полок и делавший вид, что изучает пустые корешки, заметил, как дёрнулся кадык мальчика, когда тот сглотнул. Как побелели кончики пальцев, когда он сжал их в кулаки. Как слишком резко он поворачивал голову, сканируя каждую деталь, каждый сантиметр проклятой комнаты. «Обиделся, — подумал Нил. — Хотя, возможно, и нет». С подростками никогда не угадаешь. А с этим, который уже в пять лет был маленьким профессором, а в пятнадцать превратился в сфинкса с суицидальными наклонностями, — тем более. Чтобы не пялиться на Итана (и не думать о том, что его собственный ребёнок — тоже, судя по всему, тот ещё орешек), Нил принялся методично водить пальцами по пустым корешкам. Палец скользил по холодному пластику, иногда — по странным, едва заметным выпуклостям, которые при ближайшем рассмотрении оказывались просто производственным браком. Пустота. Бесполезность. Бессмысленность. Его лицо было спокойным — обманчиво спокойной маской, за которой скрывался привычный, изматывающий шторм. Но Эндрю, находившийся в другом конце комнаты и даже не поворачивавший головы в его сторону, знал: Нилу хочется бежать. Бежать, крушить, ломать. У него в крови горела эта дурацкая, самоубийственная потребность — действовать, когда ничего сделать нельзя. Сейчас бежать было некуда. Драться — не с кем. А убивать — только время, которое утекало сквозь пальцы, как песок сквозь пальцы утопающего. И это время у них было в руках. Но оно тикало, грубо ограничивая их в действиях, ведь терять время было нельзя. Нужно было действовать. Дэн и Мэтт взяли на себя правую стену. Дэн шла медленно, водя ладонями по поверхности, как слепая. Её пальцы дрожали, но она не обращала на это внимания — она сосредоточилась на ощущениях, на малейших неровностях, на любом намёке на то, что стена может быть не такой, какой кажется. Мэтт шёл следом, на шаг позади. Его рука то и дело касалась её спины — не настойчиво, не собственнически, а успокаивающе. «Я здесь. Ты не одна». Он знал, что Дэн не покажет слабости, даже если будет разрываться на части. Знал, что она скорее умрёт, чем признается, что боится. Но он также знал, что ей нужна эта опора — просто чтобы знать, что он рядом. — Трещин нет, — бросила она через плечо Мэтту, но тот и сам видел. — Сколов нет. Ни хрена нет. — И когда она позволяла себе «хрена» в голосе, это было плохим знаком. Мэтт остановился. Его рука нашла её плечо, сжала. Не сильно — в самый раз, чтобы она почувствовала тепло и вес. — Может, эта комната — просто запасная. — Остроумно, — Дэн не улыбнулась. — От этого легче? — Нет, — честно ответил Мэтт. — Но лучше, чем молчать и смотреть, как все друг друга грызут. Она отошла от стены и посмотрела на Элисон и Рене, которые осматривали левую стену. Элисон работала с нервной, почти агрессивной энергией — она не гладила стену, она её ощупывала. Жёстко, быстро, кончиками ногтей, которые — идеально накрашенные бежевым лаком — оставляли на гладкой поверхности тонкие, почти незаметные царапины. Ей хотелось разбить здесь всё к чертям собачьим, но она сдерживалась. Пока. — Ты как? — спросила Рене, чьи движения были плавными, почти гипнотическими. Она двигалась плавно, почти грациозно. Её прикосновения были лёгкими — кончики пальцев едва касались стены, будто она играла на невидимом инструменте. Она улыбалась — той самой улыбкой, которая успокаивала всех вокруг, даже когда внутри неё самой бушевала буря. — Отлично, — выплюнула Элисон, не оборачиваясь. — Просто великолепно. Полдня в белой комнате, мои будущие дети смотрят на меня как на инопланетянина, и вообще всё идёт по плану. — У тебя был план? — Конечно. Выжить. Не поседеть. Не задушить никого из этих подростков своим же шарфом. — Практично, — кивнула Рене. Они замолчали. Где-то слева Аарон, копошившийся на полу, выругался — слово «б#%&ь» превратилось в жалкий писк, отчего он взбесился ещё больше. Рене вздохнула, а Элисон, не оборачиваясь, скривилась в усмешке. — Есть что-нибудь? — спросила у них Дэн, чуть повысив голос, чтобы они услышали. — Нет, — ответила Элисон, не оборачиваясь. — Пустота. — Как и везде, — добавила Рене. — Но мы не сдаёмся. — А я бы сдался, — пробормотал Аарон, который вместе с Кевином осматривал пол. Стоя на четвереньках, Аарон простукивал каждый сантиметр ковролина — там, где пальцы находили пустоту, он останавливался, замирал, прислушивался, надеясь уловить хоть намёк на тайный ход. На лице выступил нездоровый румянец — от напряжения, от унизительности позы, от того, что его любимая футболка с надписью «Пальметто» теперь пахла пылью. Ладони горели — ковролин был жёстким, почти наждачным, и после каждого прикосновения пальцы саднили. — Ничего, — прошипел он, сдвигаясь в сторону. — Ё#%&#ая пустота. — Не ругайся, — автоматически отозвалась Дэн, даже не обернувшись. — Я не ругаюсь, — огрызнулся Аарон. — Это факт. — Факты можно констатировать и без мата. — Если ты ещё не заметила, тут вообще невозможно материться. — Вот и не матерись. Он поднялся — резко, неловко, чуть не поскользнувшись на ковре, — и уставился на Дэн. В его глазах — колючих, злых, уставших — плескалось что-то очень похожее на злость, побеждённую усталостью. Дэн смотрела и ждала, пока он хоть что-то скажет, что, вероятно, означало ничего хорошего, но потом случилось вот что: Аарон хотел что-то сказать. Ох, это было бы чертовски грубо, вероятно, он бы предложил им разнести комнату в пух и прах, дождаться ведущего, оторвать ему яйца, содрать кожу и поджечь на его же глазах. И в какой-то степени это всё звучало чудесно, но стоило Аарону встать и уставиться на Дэн, как боковым зрением он увидел свою дочь. Райли. Хорошая и милая девочка Райли, которая так же, как и все остальные, осматривала каждую деталь, взяв на себя шкаф с игрушками. Она сидела возле него и перебирала какие-то мелочи. Её белые волосы светились в тусклом свете, а лицо ничего не выражало. Только бледность стала ещё заметнее. Она не смотрела на него. Ни разу за всё время. Но Аарон смотрел на неё. Он смотрел и видел свою будущую предполагаемую дочь. И видел, как она чертовски устала. Как все они устали. Как вся эта… ситуация высасывает силы не только из них, но и из этих детей, которые, чёрт возьми, здесь вообще ни при чём. Именно поэтому он медленно выдохнул. Проглотил слова, вставшие комом в горле, как жёваная бумага. Опустился на пол и принялся осматривать его дальше, методично, с тупой, озлобленной обречённостью. Такая внезапно тихая позиция немного сбила с толку Дэн. На секунду она задержала на нём взгляд, а потом, кивнув самой себе, отвернулась и продолжила поиски. Эндрю стоял у дальней стены — той, что напротив входа, или того места, с которого они вошли в эту комнату. Он не осматривал её так, как остальные — не водил пальцами, не простукивал, не искал пустот. Он просто стоял и смотрел. Нил, который был рядом, знал, что это не бездействие. Эндрю никогда не бездействовал. Он просто… анализировал. Сканировал. Просчитывал варианты. Его мозг, его память работали быстрее, чем у кого-либо из присутствующих, просто он не считал нужным это демонстрировать. — Видишь что-то? — спросил Нил тихо. — Нет, — ответил Эндрю. — Но это не значит, что ничего нет. — Философ. — Реалист. Нил усмехнулся — коротко, безрадостно — и снова уставился на стену. Белую, гладкую, идеальную. Такую же, как и в прошлой комнате. Такую же, но другую. «Где же ты, выход?» — подумал он. — «Где же ты, б#&%ь?» — Эта комната какая-то странная, — внезапно подал голос Эндрю и кивнул на верхний угол, — не находишь? Нил пригляделся в то место, на которое указывал Эндрю. Прищурился, покрутил головой, но не особо понимал, что с ней не так. — Тут всё странное, — проговорил Нил, пожав плечами. — Все эти комнаты. Телепорт. Ведущий. Всё странное. — Нет, — более тихо ответил Эндрю, переводя взгляд с одной стены на угол той, которая его заинтересовала, — Я не про это. Нил нахмурился. — Что ты имеешь в виду? Эндрю не ответил. Но что-то на его лице заставило Нила напрячься. Тем временем Эрик и Ники осматривали поверхностные предметы, лежащие на видном месте, и заодно потолок над ними, потому что одно может вести к другому. Эрик стоял ровно в центре комнаты, запрокинув голову, и его серо-голубые глаза скользили по белой, гладкой поверхности с такой интенсивностью, будто он пытался прожечь в ней дыру взглядом. В руках у него были кубик Рубика и разобранный какой-то кухонный предмет. Видимо, он уже его осмотрел, потому что, стоило Ники моргнуть, как предметы вернулись на стол, а глаза Эрика сощурились и метнулись к потолку — в надежде увидеть хотя бы бугорок или хоть какое-то чёртово отличие в этой дебильной комнате. Ники стоял рядом, тоже смотрел вверх, держа в руках железную книгу, которая сразу привлекла его внимание. Но видел он далеко не потолок — он видел профиль Эрика, его напряжённую челюсть, тонкую линию губ, лёгкую складку между бровями. И огонёк злости в глазах — маленький, но легко заметный. Железная книга не представляла собой ничего толкового, кроме пустого сейфа, поэтому Ники отложил её в сторону и подошёл ближе к Эрику. — Есть что-то? — спросил он. — Нет, — ответил Эрик. — Трещин нет. Неровностей нет. Ничего. — Как и в прошлой комнате. — В прошлой комнате трещины были. Их просто не сразу заметили. — Итан заметил, — тихо сказал Ники. Эрик замолчал, потому что не знал, что ответить. Потому что мысль о том, что пятнадцатилетний мальчик, его сын, заметил то, чего не заметили они, царапала где-то внутри. Ведь если они так легко могут находить ответы и выходы, то о чем говорил ведущий? Зачем они им, если они не желают их искать и слушать? — Он умный, — наконец сказал Эрик. — Они все умные. — Да, — согласился Ники. Неосознанно он перевёл взгляд на сына, который стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на них с выражением, которое невозможно было интерпретировать однозначно. Кайл и Райли осматривали шкафы — не только сами конструкции, белую краску и скрипучие дверцы, но и всё содержимое в них. Кайл стоял на стуле — том самом, который стоял у стены в прошлой комнате и который, казалось, был частью этого бесконечного, повторяющегося интерьера. Его руки были вытянуты вверх, к верхнему шкафчику, который был ужасно странно приделан к стене. Пальцы касались гладкой, холодной поверхности, и он водил ими по ней так, будто надеялся нащупать трещину, неровность, хоть что-то. — Ничего, — сказал он, спрыгивая со стула. — Гладко, как жопа младенца. — Кайл, — предостерегающе сказала Дэн. — Что? — он пожал плечами, хотя в нём мелькнула тень раздражения. — Это правда. Будете теперь каждое моё слово пресекать? Аарон, услышав его издалека, только подтверждающе хмыкнул. — Конечно, будет, — пролепетал он. — Это входит в её обязанности как капитана: не допустить мата в комнате полной цензуры. Кайл, услышав его, прикрыл рот рукой и прыснул, но больше ничего не сказал и вернулся к своему обыску. И из них двоих никто не видел, как Дэн сжала челюсть, как побелели костяшки пальцев, и как Мэтт утешающе приобнял её за плечи, что-то прошептал, и как они вернулись к своим «обязанностям». Никто не видел. Кроме комнаты, что запомнила это. Райли стояла рядом с Кайлом, осматривая нижние шкафы, переделанные рядом с пуфиком. Она просто смотрела, отодвигая предметы и возвращая их на место — своим бледно-голубым, почти выцветшим взглядом — и, казалось, не видела ничего, кроме стерильной пустоты и бесполезных пустых предметов. — Есть что-то? — спросил Кайл. — Нет, — ответила Райли. — Только белый цвет. — Белый — это не цвет, — сказал Кайл. — Белый — это отсутствие цвета, — поправила Райли. — Как отсутствие выхода. Или надежды. Кайл замолчал и посмотрел на неё. В её лице, бледном, почти прозрачном, не было эмоций — только усталость. Такая глубокая, что, казалось, она шла изнутри, из самых недр её существа. — Ты в порядке? — спросил он тихо. — Нет, — так же тихо ответила Райли. — Но это неважно. — Это всегда важно, — упрямо сказал Кайл. Райли ничего не ответила. Она просто снова уставилась в глубину шкафа — белый, гладкий, пустой — и замолчала. Дэйв сидел у стены — там же, где и в прошлой комнате. Он осмотрел ближайшие предметы и разобрал весь ближний к нему шкаф, вытащив оттуда какое-то неправильной формы барахло. Неправильные в его понимании — это: круглая детская книжка, которая не открывается, квадратный разбитый будильник и коробка карандашей без цветных грифелей. Буквально пустышки. Его трость лежала рядом — он не опирался на неё сейчас, потому что пока не собирался вставать. Он просто сидел, прислонившись спиной к прохладной поверхности, и смотрел на студентов и друзей, чтобы хоть как-то отвлечься. На Мэтта, который ходил вдоль стены, водил пальцами по поверхности и что-то бормотал себе под нос. На Дэн, которая стояла рядом и смотрела на него с таким выражением, в котором смешались усталость, тревога и какая-то странная, щемящая нежность. «И это мои родители», — подумал Дэйв, а потом осекся: «Нет. Ещё нет». Он сжал трость — не для того, чтобы встать, а просто чтобы почувствовать её вес, её гладкую, прохладную поверхность. Трость была привычной. Знакомой. Она не боялась, не паниковала, не смотрела на него так, будто он — бомба замедленного действия. — Дэйв, — голос Мэтта прозвучал тихо, но близко — так тихо, что он почти не услышал. Он не заметил, как тот подошёл, и немного вздрогнул. Говорить не хотелось, но игнорирование обернулось бы хуже. — М? — он поднял голову, чуть сощурив глаза от лампочки за спиной Мэтта. — Ты как? — Нормально. — Не врёшь? — Нет, — Дэйв посмотрел на него. В его тёмных глазах не было страха — только усталость и, может быть, лёгкая, едва заметная насмешка. — Со мной всё нормально. — Нормально? — переспросил Мэтт, и тут на его лице проявился скептицизм. — То есть твоё потирание ноги тут ни при чём, да? После услышанного он напрягся. Действительно, он надеялся на то, что это останется незамеченным, потому что только этого им всем ещё не хватало. — Моя нога в порядке, — максимально спокойным голосом ответил Дэйв и в подтверждении постучал пальцами по больной ноге. Это было опрометчиво, ему стало больнее. — Просто устал. Но сейчас продолжу искать. Мэтт лишь кивнул на это. Он хотел сказать что-то ещё — спросить, нужна ли помощь, предложить поддержку, просто побыть рядом, — но слова застряли в горле. Потому что он не знал, что говорить. Потому что этот мальчик был ему буквально родным незнакомцем. И от этого было неприятно. Как и от того, что ему легко соврали, а он не может противоречить, потому что боится, что сделает этим только хуже. Давить на подростка хуже, чем себе вредить. Это Мэтт по себе знал. Двойняшки принялись за осмотр дивана. До него они передвинули половину мебели, осматривая пол и конструкцию предметов. Они забрались под диван — так же, как и в прошлой комнате, — и теперь изучали его снизу, надеясь найти что-то, что упустили взрослые. Их голоса доносились из-под мягкой мебели — звонкие, взволнованные, перебивающие друг друга. — Здесь пыльно! — чихнул Эмилио. — Не ной, — отрезала Каталина. — Мы ищем выход. — А вдруг выход — под диваном? — Не будь идиотом. Выход не может быть под диваном. — А почему, умная ты наша? — обиженно спросил Эмилио. — В прошлой комнате выход был в полу. Пол — это почти то же самое, что диван. — Нет, не то же самое! — голос Каталины звенел от возмущения такой глупостью. — Пол — это пол. Диван — это мебель. — А если под диваном есть люк? — Тогда мы его найдём, если перестанем спорить. Они замолчали. Пыль оседала на их одежде, на щеках, на ресницах. Их пальцы — маленькие, тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями — шарили по тёмному, пыльному пространству под диваном, нащупывая неровности, трещины, любые намёки на то, что здесь может быть что-то, кроме пыли и паутины. — Ничего, — сказал наконец Эмилио голосом, в котором звучало разочарование. — И здесь ничего, — добавила Каталина. Она вылезла первой (как всегда, первой), отряхнула коленки и с вызовом посмотрела на Элисон, которая стояла у стены и, казалось, не обращала на них внимания. Но Каталина знала — она следит. Всегда следит, даже когда делает вид, что нет. — Эм. Элисон, — позвала она. Не «мама». Просто — Элисон. Женщина обернулась. — Мы нашли? — спросила она с лёгкой усмешкой, от которой у Каталины свело скулы. — Нет, — твёрдо ответила девочка. — Там ничего нет. Под диваном, под стульями, под креслом и под столом. Пусто. — Хорошо, — кивнула Элисон. — Мы и не надеялись. Спасибо, что проверили. Каталина и Эмилио встретились взглядом, и пусть никто не верит в телепатию, но они оба думали об одном и том же: «они нас всё ещё принижают». Ох, боже, это так чертовски хорошо ощущалось. «Спасибо, что проверили» звучало как плевок в душу и клеймо на все их старания, потому что ОНИ не старались ради них. Они все старались и искали выход ради СЕБЯ. Так что слова, которыми их наградила Элисон, лишь закрыли ещё одну дверь между ними. Между их отношениями. Эмилио, вылезая следом, наступил на собственный шнурок, чуть не упал, схватился за край дивана и раздражённо прошипел: — За что спасибо? Как будто ради неё старались… — Тише, — Каталина дёрнула его за рукав, но сама была не менее зла. Её губы сжались в тонкую линию, а в глазах застыла та самая колючая, ледяная обида, которая была такой знакомой… откуда? Да, от Элисон. Они были похожи. И это бесило вдвойне. — Она нас даже не слушает, — прошептал Эмилио, отряхиваясь. — Мы для них — никто. — Мы ещё покажем им, кто здесь «никто», — отрезала Каталина, и они отошли к дальней стене, где уже начали осмотр Эндрю и Нил. У дальней стены — той, что справа от большого дивана, почти в углу — застыл Рубен. Он не водил по стене пальцами, не простукивал, не искал пустот. Он просто смотрел в одну точку. Пристально. Не мигая. Точка его внимания выглядела как пазл, который совершенно не подходил под эти стены. Итан стоял рядом с ним — на расстоянии вытянутой руки, не касаясь. Именно он указал на это едва видимое пятно, и теперь они оба стояли и рассматривали её на «неточность», которая им нужна для выхода. Тёмные глаза Итана были прикованы к стене, и в них читалось то же самое напряжение, что и у Рубена, но — другое. Более спокойное. — Ты что-то видишь? — спросил Итан, не оборачиваясь. — Нет, — ответил Рубен. — Но чувствую. — Что? — Не знаю. Холод. — Он прижал ладонь к стене сильнее, и его брови сдвинулись к переносице. — Здесь холоднее, чем в других местах. Градуса на два. Но разница есть. — Проверь справа, — сказал Итан. Рубен переместил ладонь на несколько сантиметров вправо. — Теплее. — А теперь слева. — Холоднее. Итан наконец повернулся. Его тёмные глаза встретились со светло-карими с зелёной крапинкой, и в этом взгляде было что-то, от чего Рубену захотелось отступить на шаг. Не от страха — от осознания. — Ты нашёл, — сказал Итан. Не спросил — утвердил. — Нашёл что? — Место, где стена тоньше, — Итан кивнул. — Где выход. Рубен дёрнулся, будто обжёгся. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, часто и тревожно. Его пальцы, прижатые к стене, задрожали — мелкая, едва заметная дрожь, которую он не мог контролировать. — Серьёзно? Подожди… Откуда ты знаешь? — Потому что я слушал, — ответил Итан. Он подошёл ближе — на расстояние вытянутой руки, не касаясь. — В прошлой комнате выход был в полу. Здесь — в стене. Принцип тот же: искать там, где есть аномалия. Температура. Звук. Запах. И ты её нашёл. И нашёл выход. Итан облегчённо выдохнул. Ещё одна победа. Не только он заметил эту неровность в стене, и теперь, когда она подтвердилась, он развернулся и пошёл в центр комнаты, к сфере — она лежала на полу, там, где её оставил Эндрю. Она мерцала — не хаотично, как в прошлый раз, а ровно, пульсирующе, будто её ритм был синхронизирован с сердцем того, кто на неё смотрел. Цифры на табло сменились. «18:41». Итан опустился на корточки рядом со сферой. Его пальцы, длинные, тонкие, подобны рукам пианистов, с аккуратно подстриженными ногтями, зависли в сантиметре от поверхности. Он не прикасался. Он смотрел. — Итан, — голос Джошуа прозвучал тихо, но отчётливо. Он стоял у стены, рядом с Ури, и его тёмные глаза были прикованы к сфере. — Осторожнее. — Я всегда осторожен, — ответил Итан, не оборачиваясь. Его пальцы коснулись сферы — и сфера отозвалась. Тем самым низким, вибрирующим гулом, от которого у всех присутствующих свело скулы и заныли зубы. Гул был не громким — он был везде. Он проходил сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, заставляя внутренности сжиматься в неприятном, тревожном спазме. — Что происходит? — спросила Дэн, делая шаг вперёд. Она стояла у правой стены, рядом с Мэттом, и её лицо было напряжённым — так, будто она готовилась к удару. Рука её сжимала локоть Мэтта, и пальцы дрожали — крупная, заметная дрожь, которую она не могла контролировать. — Итан что-то нашёл, — ответил Рубен. Он всё ещё стоял у стены, но его тело было развёрнуто в сторону центра. Готовый рвануть в любую секунду. — Место с перепадом температуры. — Место? — переспросил Кевин. Он стоял у противоположной стены — той, которую осматривал вместе с Аароном. Его лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги, но взгляд — острый, цепкий — уже сканировал пространство. — Какое место? — Вот здесь, — Рубен показал на стену. — Холоднее, чем везде. На пару градусов. Но разница есть. Все взгляды устремились на стену. На то место, где пальцы Рубена всё ещё касались поверхности. На едва заметную, почти неразличимую глазу неровность, которой, казалось, не было минуту назад. — А он прав, — сказал Кайл, подходя ближе. Его плечо всё ещё болело — синяк под футболкой расплылся в тёмно-фиолетовое пятно, и каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью. Но он не обращал на это внимания. — Здесь действительно холоднее. — И вибрация, — добавил Эмилио, проскальзывая под рукой у Эрика и подходя ближе. — Я чувствовал, когда ползал. Только не понял, откуда. — Стена, — сказала Каталина, подходя ближе. Её светлые волосы растрепались, одна косичка развязалась и висела плетью, но она не обращала на это внимания. — Выход в стене. — Или ловушка, — мрачно заметил Аарон. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемой маской. — Мы не знаем. — А что мы знаем? — спросила Рене. Она стояла у левого угла, её поза была расслабленной — обманчиво расслабленной. — Кроме того, что времени у нас всё меньше, а вариантов — всё так же нет. Она посмотрела на сферу в руках Итана. На зелёный свет, который пульсировал в такт её сердцу. На цифры, которые неумолимо бежали вниз. — Итан, — голос Ники прозвучал предостерегающе. Он стоял в метре от сына, не приближаясь, но и не отходя. Его голос был спокоен — настолько спокоен, насколько это было возможно в сложившейся ситуации. — Положи сферу. Итан не слушал. Его пальцы сжались вокруг шара, и гул стал громче. Стена — та самая, которую он показал Рубену — начала меняться. Невидимо, но ощутимо. Будто что-то внутри неё просыпалось, тянулось к свету, к выходу. Будто волны под стеной начали ходить, и теперь это имело больше смысла, потому что стало видимым всем. — Я открою, — сказал Итан, возвращаясь обратно к сфере. — Нет, — просто сказал Ники. — Итан, нет. Ты не будешь этого делать. — Ещё как буду, — Итан посмотрел на него. В его тёмных, глубоких глазах не было страха — только холодная, почти пугающая решимость. — Я открою. И мы выйдем. — Итан, твою мать, положи сферу! — Не смей указывать мне, — ледяным тоном отрезал он. — Я не ребёнок. — Ещё как ребёнок! — возмущённо сказал Ники и взмахнул рукой. — И ты наш-… — В каком-то будущем, — Итан наконец повернулся, и его глаза — тёмные, глубокие, полные той самой обиды, которую он так долго прятал — встретились с глазами Ники. — Но сейчас ты мне никто. Мы здесь все — никто друг другу. Так что не лезь. Комната замерла. Даже близнецы перестали шептаться. Только переглянулись очень шокированно, а Эмилио даже прикрыл рот. Слова Итана повисли в воздухе, как пощёчина. Ники побледнел. Эрик, стоявший за его спиной, напрягся, готовый вмешаться, но не двигался — не его игра. И в этот момент Рубен сделал шаг. Резкий, почти грубый. Он не спросил разрешения, не предупредил — просто протянул руку и выхватил сферу из пальцев Итана так, что те скользнули по гладкой поверхности, не в силах удержать её. Сфера дёрнулась, гул на секунду оборвался — и стена перестала вибрировать. — Нет, — сказал он. Голос его был твёрдым, но внутри — там, где никто не видел, — всё сжималось от страха и злости. Рубен сделал шаг назад, и стена перестала так сильно вибрировать. — Не надо. Он прав. Давай ты не будешь рисковать. — Ты… — Итан замер, поражённый. Его руки опустились — медленно, почти механически. Лицо ничего не выражало — только тени залегли под глазами чуть глубже, а губы сжались в тонкую линию, и в них, в этих губах, проступила белая, едва заметная полоска — так сильно он стиснул зубы. Итан повернулся к нему. — Ты совсем охренел? — Может быть, — Рубен сделал шаг назад. Сфера в его руках пульсировала, горячая, живая. — Но ты тоже. — Что ты сказал? — Ты сказал ему, что он тебе никто, — Рубен кивнул в сторону Ники. — А это не так. Может быть, не в этом времени, не сейчас, но — потом да. И ты… ты просто злишься. — Я не злюсь, — выдавил Итан. — По крайней мере, пару минут назад. — Врёшь, — спокойно сказал Рубен. — И я тоже. Они смотрели друг на друга — два подростка, два упрямых, раненых, загнанных в угол зверька. В глазах Рубена — вызов. В глазах Итана — обида, такая глубокая и такая острая, что она, казалось, могла порезать. — Ты не имеешь права меня трогать, — повторил Итан, но голос его уже не был ледяным. Он дрожал — едва заметно, но дрожал. — Ты не мой брат. — Нет, — согласился Рубен. — Но я твой друг. Или я ошибаюсь? Итан молчал. Его пальцы, всё ещё сжатые в кулаки, дрожали. Он стоял и смотрел на Рубена, на сферу в его руках, на своё отражение в её гладкой, тёмной поверхности. А потом… потом он опустил голову. — Хреново, когда друзья лезут не в своё дело и мешают, — прошептал он. — Знаю, — так же тихо ответил Рубен. — Сам такой. Аарон, наблюдавший со стороны, присвистнул — почти беззвучно, одними губами. Дэн перевела дух. Ники, который всё это время стоял, боясь пошевелиться, медленно выдохнул и провёл рукой по лицу, смахивая невидимый пот. — Я бы мог открыть!… — начал Итан. — Я знаю, что ты можешь. Я в тебе не сомневаюсь, — перебил Рубен, и его голос дрогнул — всего на секунду. И этой секунды хватило, чтобы сглотнуть и отвести взгляд. — Просто будет лучше и… безопаснее, если это сделают они. Он не многозначительно указал на рядом стоящих студентов. Их горе молодых родителей, которые взяли ответственность за открывашку. Итан недовольно поджал губы. Стена вибрировала всё сильнее. Из неё — или из сферы, или из-под пола — шёл низкий, пульсирующий гул. Он был не громким, но всепроникающим — он заполнял собой пространство, вытесняя тишину, вытесняя мысли, вытесняя всё, кроме одной: «Этот выход должен открыться». Рубен повернулся к нему спиной — не потому, что хотел его обидеть, а потому, что боялся увидеть в его глазах то, что заставит его сдаться. Он видел эти глаза — тёмные, глубокие, полные обиды и злости. И знал, что если посмотрит ещё раз, то не сможет удержать сферу. Не сможет сделать то, что должен. Итан ничего говорить больше не стал. Он просто отвернулся — резко, почти грубо — и уставился в стену. В ту самую, которую показывал Рубену. В ту, которая всё ещё вибрировала, но уже тише, будто ждала. И больше на него он не смотрел. Рубен стоял, сжимая сферу в руках, и чувствовал, как внутри него всё разрывается. Он хотел подойти к Итану. Извиниться. Сказать, что не хотел его обидеть, что просто испугался, что не может смотреть, как кто-то рискует, когда сам может рискнуть вместо. Но слова не приходили. Они застревали в горле, превращаясь в горький, беззвучный ком. — Рубен? — сказал Эрик. Он подошёл ближе — неспешно, но решительно. Его движения были плавными, почти грациозными — как у хищника, который уже выбрал цель. — Передай сферу. Я открою. — Вы? — Я. — А… — Рубен хотел что-то сказать, но даже не знал, как сформулировать. Вместо этого замер. Его пальцы сжимали сферу — и он чувствовал, как она пульсирует, как бьётся в такт его сердцу. Как будто она была живой. Как будто она знала, что происходит, и ждала решения. И пока он колебался, Рене увидела всё. Она стояла у стены рядом с Элисон, но её внимание было приковано к подросткам — к Рубену, который отобрал сферу у Итана, к Итану, который отвернулся, сжавшись, как пружина, к их напряжённым, застывшим фигурам, которые говорили больше, чем любые слова. Она перевела взгляд на Эндрю. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и его лицо ничего не выражало — только глаза, тёмные, пустые, следили за происходящим с той же отстранённой, почти хищной внимательностью, с какой он обычно следил за игрой на корте. Но Рене знала, что за этой отстранённостью скрывается. Эндрю видел то же, что и она. Видел, как Рубен заступился за Итана. Как отобрал сферу. Как сказал передать её старшим. И он оценивал. Рене поймала его взгляд и многозначительно подняла бровь. «Ты видел?» — спрашивали её глаза. Эндрю медленно кивнул. Один раз, коротко. «Видел», — ответил он. И в этом коротком кивке было всё: и уважение к Рубену, и понимание глубины его поступка, и холодное, трезвое осознание того, что эти комнаты перевернули их всех с ног на голову — и, возможно, они уже никогда не будут прежними. Никто не заметил этого молчаливого диалога. Только Рене и Эндрю — и, может быть, Нил, который всегда всё замечал, хотя он был слишком занят в мыслях. — Передай, — повторил Эрик, более твёрдым голосом, обычно не терпящий возражений. Он протянул руку — медленно, чтобы не спугнуть. Рубен колебался. Он смотрел на руку Эрика — сильную, уверенную, с длинными пальцами, которые держали не только сферу, но и их жизни. Смотрел на его лицо — спокойное, почти безмятежное, но с той тенью напряжения в уголках глаз, которая выдавала его с потрохами. И чувствовал, как внутри него всё сжимается. Пальцы разжались. Сфера скользнула по его ладоням, коснулась кожи Эрика — и гул стих. Не исчез — приглушился. Будто артефакт узнал, что его передали в новые руки. Эрик покрутил сферу, совершенно незаинтересованно, после чего прижал её к стене — к тому месту, где пальцы Рубена всё ещё оставили тёплые, почти светящиеся следы. И мир снова изменился. Не так, как в прошлый раз — не с гулом, не с вибрацией, не со светом, который выжигал глаза. Тихо. Почти незаметно. Стена просто… расступилась. Как занавес, который раздвигают в стороны, открывая сцену. Она буквально превратилась в занавески и показала им своё нутро. За стеной была не пустота. Не темнота. Не ещё одна комната. За стеной был лифт. Грузовой лифт. Старый, ржавый, с металлическими стенками, но на удивление не покрытый слоем пыли, хотя этой железяке бы подошло. Пахло от него маслом, железом и чем-то ещё — чем-то, что напоминало о вокзалах и заброшенных фабриках. — Б#&%ь, — выдохнул Аарон. — Ну, нет, это же… — Лифт, — мрачно закончила за него Элисон. — Грузовой и грязный лифт. — Восемь человек, — сказал Кевин, глядя на табличку, прикрученную к внутренней стенке. — Максимум — восемь. — А нас девятнадцать, — заметила Рене. — Значит, будем делить, — сказала Дэн. Её голос снова стал командным — может, искусственно, может, через силу, но это сработало. — Разбиваемся на три группы. — И как? — спросил Мэтт. — По жребию? — По логике, — ответил Нил. Он подошёл к лифту, заглянул внутрь — и его лицо стало ещё более напряжённым. — Мы — с детьми. Не распределять, а оставить вместе. — А остальные? — Остальные — по своим. — Эй. Это несправедливо, — сказал Кайл. — Мы и сами без вас можем распределиться. Сами. — Вообще-то да, эй, — согласилась с ним Каталина, с очень недовольным взглядом смотря на Элисон, — наше мнение здесь ничего не значит для вас? Элисон легко выдержала этот взгляд. У самой и то похуже имелся. — Нам не всё равно на ваше мнение, — сказала она, но взгляд на секунду зацепился за сферу, и она покачала головой, — Но сейчас не та ситуация, в которой мы будем это выяснять. Каталина и бровью не повела на её слова. Она и не ждала понимания, ни ссоры, ни отрицания. Её слова лишь подтвердили её догадку. Она повернулась и послала многозначительный взгляд Эмилио, который так же был недоволен этим командованием. Кайл тоже не ответил. Он просто сжал губы и отвернулся. Вместо лишних слов он подозвал к себе Ури и Джошуа, потому что нужно было делиться. Группы формировались быстро — как всегда бывает в таких ситуациях, когда каждый интуитивно тянется к тем, кто кажется наиболее близким. Наиболее безопасным. Первая группа: Элисон, Рене, Аарон, Райли, близнецы и — неожиданно для всех — Итан. Элисон зашла в лифт первой, окинула взглядом металлические стены и кивнула Рене, которая последовала за ней, держа за руки Каталину и Эмилио. Аарон вошёл последним, встав у панели с кнопками. Итан вошёл последним. И на пороге, перед тем как двери начали закрываться, он встретился взглядом с Рубеном, который стоял в комнате, сжимая сферу. Итан смотрел долго — секунду, две, три. Рубен выдержал этот взгляд, хотя внутри всё сжалось. Он хотел что-то сказать: «Прости», «Я не хотел», «Всё будет хорошо». Но не сказал ничего. А Итан отвернулся первым. И двери лифта закрылись. Возможно, это было показательно, но этого хватило, чтобы сделать ему больно. Нет. Было не больно. Было пусто. И Рубен, неожиданно для самого себя, подумал: «Я виноват». Элисон осмотрела всех и после нажала кнопку — двери закрылись. Металлический лязг эхом разнёсся по комнате, и лифт, вздрогнув, начал подъём. Вторая группа оказалась в лифте следом: Кевин, Мэтт, Дэн, Кайл, Рубен и Дэйв. Кевин вошёл первым, опустился на корточки у дальней стенки и провёл пальцами по полу — проверяя, не шатается ли, не провалится ли. За ним — Кайл, который придерживал больное плечо и смотрел на панель с кнопками с подозрением. Потом — Рубен, который старался не задеть никого плечом и вообще не отсвечивать. Дэн и Мэтт зашли вместе, держась за руки. Их пальцы переплелись так сильно, что костяшки побелели. Дэйв вошёл последним. Он двигался медленно, опираясь на трость, и его лицо было бледным — не от страха, а от напряжения. Он не смотрел на Мэтта. Всё ещё не смотрел. — Держитесь, — сказал Мэтт, когда двери закрылись. Слова повисли в воздухе — тяжело, неловко. — И не паникуйте. — Отличный совет, — хмыкнул Кайл, не глядя на него. — Прямо как в учебнике «Как не сойти с ума в запертом лифте». — А ты бы посоветовал что-то лучше? — спросил Кевин. — Заткнуться и молиться, — ответил Кайл. — Но я не умею. Напоследок Кайл помахал Ури и Джошуа, чтобы те не волновались. Но те, если честно, волнения ещё с первой комнаты не испытывали. Возможно, они единственные тут самые спокойные разумы из всех. Лифт дёрнулся. Кто-то — кажется, Дэн — тихо выругалась. И начался подъём. Третья группа: Ники, Эрик, Нил, Эндрю, Джошуа и Ури. Они остались в комнате — шесть человек, которые смотрели на закрывшиеся двери лифта и ждали. Ждали, когда он вернётся. Ждали, когда их очередь. — Эй, ты как? — спросил Ники у Джошуа. Мальчик стоял у стены, сцепив руки в замок. Его лицо было серьёзным — слишком серьёзным для его возраста. В его глазах — тёмных, глубоких — читалась усталость. — Нормально, — ответил он. — Не врёшь? — Нет, — Джошуа поднял голову и посмотрел на Ники. — Просто… я хочу домой. — Мы все хотим, — сказал Ури. Он стоял рядом с другом, и его рука сжимала руку Джошуа так сильно, что костяшки побелели. — Но мы не можем. Пока не выберемся. — А мы выберемся, — сказал Эрик. — Обязательно. — Откуда вы знаете? — спросил Ури. В его голосе не было вызова — только тихая, детская надежда. — Потому что мы уже выбирались. И не раз. Лифт вернулся через несколько минут. Двери открылись с тихим, шипящим звуком, и они вошли внутрь — все вместе, плечом к плечу. Ники положил руки на плечи обоих детей и немного притянул их ближе к себе из-за некоего страха перед этой железобетонной кучей. Эндрю встал у панели, нажал кнопку — и лифт дёрнулся, набирая высоту.