Глава 3: Картинки в кубе. (часть первая)

Лифт остановился так же внезапно, как и начал движение. Без плавного торможения, без предупреждающего звоночка — просто дёрнулся, замер, и двери разъехались в стороны с тихим, почти вежливым шипением. Перед ними была не комната. Перед ними была пустота. Белая, стерильная, бесконечная пустота. Пол уходил вдаль, теряясь где-то в молочной дымке, потолок терялся в такой же бесконечности, и только одна вещь нарушала эту болезненную, выбешивающую симметрию. Кухня. Она стояла ровно посередине, как театральная декорация, как насмешка, как издевательство над всеми законами физики и здравого смысла. Маленький островок порядка в бескрайнем море безумия. Белая столешница, белые фасады шкафов, белый холодильник, белый фартук. Вся эта стерильность была такой же вылизанной и искусственной, как и комнаты, в которых они побывали до этого. Кайл потёр плечо — синяк под футболкой всё ещё ныл, и каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью. Дэйв опирался на трость, его лицо было напряженнее обычного, но он старался не показывать, как устал. Райли шла медленно, её светлые волосы, выбившиеся из пучка, падали на лицо, но она даже не пыталась их убрать. Близнецы держались за руки, их одинаковые лица выражали одинаковое недоверие к этому странному месту. Джошуа и Ури шли последними — Джошуа спокойно, Ури настороженно, его рука сжимала локоть друга. — Ну и что это? — голос Кайла прозвучал зло, устало, отчаянно. Он подошёл к кухне, провёл рукой по столешнице — пальцы скользнули по гладкому, холодному камню. — Кухня в нигде… Это что, набор для выживания? Или для убийства? Слово «убийства» повисло в воздухе, и все как-то странно притихли. Даже Аарон, который уже открыл рот для очередной едкой реплики, замолчал и уставился на кухню с новым, неприятным интересом. — Не каркай, — сказал Дэйв, подходя ближе. Трость тихо стучала по полу — цок-цок-цок — и этот звук был единственным, что нарушало гнетущую тишину. — Может, здесь просто… готовят. — Кто? — спросил Рубен. — Призраки? Или тот псих в маске? Я не хочу знать, что он готовит. И уж точно не хочу это есть. — Нам нужно осмотреться, — сказала Дэн, беря управление на себя. Её голос был твёрдым, но в глазах — усталых, напряжённых — мелькнула тень неуверенности. — Как и в прошлой комнате. Только теперь это не комната, а… — она не закончила, потому что не знала, как это назвать. — Пустота, — закончил за неё Нил. Он стоял у края кухни, на границе между столешницей и той бесконечной белизной, и смотрел вдаль. Ничего. Ни стен, ни горизонта. Только белый, ровный, пугающий свет. — Теперь у нас есть пустота и кухня. — И в шкафах что-то есть! — громко сказала Каталина, уже успевшая открыть один из верхних ящиков. Она привстала на цыпочки, заглядывая внутрь, и её нос сморщился. — Ножи. Много. И вилки. И какие-то… странные штуки. — Странные штуки — это кухонные приборы, — фыркнул Эмилио, открывая соседний ящик. — Для разделки. Для нарезки. Для… — он замолчал, вытаскивая оттуда нечто, похожее на маленький топорик. — Для мяса? Или для чего? — Положите на место, — спокойно сказала Рене. — Мы не маленькие дети – ножи не впервые держим, — огрызнулась Каталина, но ящик закрыла. Она посмотрела на Элисон, и в её глазах был вызов. Элисон выдержала этот взгляд, не дрогнув. — Рене права, — сказала она. — Не трогайте ножи. — Почему? — спросил Эмилио. — Они же просто лежат. Что с ними может случиться? — Ничего, — ответила Элисон. — Но мы не знаем, зачем они здесь. Поэтому лучше не трогать… Она подошла к столешнице, провела пальцами по гладкой поверхности. И замерла. Пальцы нащупали что-то — не неровность, не трещину. Что-то другое. Она наклонилась, пригляделась. На столешнице, почти у самого края, лежали картинки. Не нарисованные — настоящие, фотографические, с чёткими, пугающими деталями. Три штуки. Разложенные в ряд, как карты в гадальном салоне. Первая: агрессивный ворон. Крупный, чёрный, с расправленными крыльями и раскрытым клювом, из которого, казалось, вот-вот вырвется крик. Ворон был нарисован настолько реалистично, что Элисон на секунду показалось — он живой. Сейчас взмахнёт крыльями и вылетит из этой дурацкой картинки. Вторая: маленький лисёнок. Рыжий, пушистый, с любопытными глазами-бусинками. Он сидел на задних лапках и смотрел прямо на зрителя с таким выражением, в котором смешались доверие и страх. Как будто он не знал, бояться или идти навстречу. Третья: кровавая шуба из лисьего меха. Красная, алая, сверкающая на белом фоне каплями крови, ещё не успевшей впитаться. Шуба была накинута на что-то — на плечи? на спинку стула? — и этот «что-то» терялось в тени, оставляя только яркое, почти болезненное пятно. Элисон смотрела на них, и внутри неё всё сжималось в тугой, болезненный узел. Она слышала, как за спиной перешёптываются дети, как взрослые подходят ближе, как кто-то — кажется, Аарон — тихо выдыхает: «Что за х#&%я?» — и слово превращается в жалкий писк, от которого хочется заорать. — Это… это ничего не значит, — сказала Дэн. Её голос прозвучал твёрдо, но в нём слышалась та самая нотка, которую она сама ненавидела — фальшивая, натянутая, как струна, готовая лопнуть. — Картинки — это просто картинки. Не нужно делать поспешных выводов. — Каких выводов? — спросил Рубен. Он стоял у края кухни, скрестив руки на груди, и его лицо — бледное, уставшее, но с тем самым вызовом в глазах — было обращено к Дэн. — Что один из вас должен кого-то порезать? Мы это и так поняли. Вопрос — кто кого. — Никто никого не будет резать, — отрезал Аарон. Он подошёл к столешнице, взял один из ножей — длинный, с тонким лезвием, идеально отточенный — и повертел в руках. Металл блеснул в неестественном свете. — Это идиотизм. Мы не в хорроре. Мы… — Где мы? — перебила его Каталина. Её голос был звонким, но в нём звенела злость, которая появляется, когда взрослые не хотят говорить правду. — В белой комнате с кухней и ножами? В лифте, который привёз нас в никуда? С тупыми картинками, которые, может быть, предсказывают будущее? Это не идиотизм. Итан стоял у края столешницы, рядом с тем местом, где лежали картинки, и слушал остальных. Его лицо ничего не выражало — только тени залегли под глазами чуть глубже, а губы были плотно сжаты. Руки висели вдоль тела, пальцы чуть подрагивали — мелкая, почти незаметная дрожь. — Ты права. Это не идиотизм. — неспешно сказал он. — Это похоже на игру, что логично, иначе зачем всё это? Сфера. Комнаты. Лифт. Картинки. Всё это — части одной игры. Немного похожие на головоломку. И эти картинки… — То есть ты хочешь сказать, что и вправду кто-то должен… — начала Каталина, но Итан перебил её, не повышая голоса, а лишь качнув отрицательно головой: — Нет. Я просто хочу сказать, что мы должны понять всё, прежде чем делать выводы. Кто кого и зачем — это вторично. Сначала — что означают эти картинки и как они к нам относятся. — Ворон, — сказал Кевин. Голос его был тихим, хриплым. Он смотрел на первую картинку, и в его глазах — светло-карих, таких же, как у Рубена, — плескалось что-то, чего никто из присутствующих не мог прочитать. Страх? Узнавание? Понимание? — Моя старая татуировка, — продолжил он. Не спросил — утвердил. — А «Вороны» — команда. Бывшая. В комнате на мгновение повисла тишина. — И… — начала Каталина и замолчала. Её светлые брови сдвинулись к переносице, на лбу залегла глубокая вертикальная морщина — совсем как у Элисон, когда та задумывалась о чём-то важном. — Это как-то связано с вами? — Не знаю, — ответил Кевин, не отрывая взгляда от картинки. Каталина перевела взгляд с него на остальных. Не спеша оглядывая каждого, а потом снова возвращаясь взглядом к столу. Они снова в тупике. Они снова все вместе друг напротив друга и с пустыми головами. На Элисон, которую она в мыслях называла «предположительно матерью», она даже не взглянула. В этом не было смысла, от них всех толку ноль, а это значит, что им снова нужно делать выбор. И эти картинки… — Нууу, — нерешительно начала Каталина. — Если, в какой-то степени, ворон — это Кевин, то лисёнок — это… может быть, мы или кто-то один из нас. А шуба — это получается… Она не закончила. Слова застряли у неё в горле, потому что она вдруг осознала, что сейчас скажет. И это осознание было хуже любой картинки. Хуже любой комнаты. Хуже всего, что они видели до этого. — Бред, — сказал Аарон. Его голос был резким, но в нём слышалась неуверенность. Он стоял у столешницы, скрестив руки на груди, и его лицо было напряжённым — так, будто он готовился к удару. — Это какой-то бред. Нет никакой логики. Это просто картинки. — А ножи? — спросил Рубен. Он кивнул в сторону выдвижных ящиков, в сторону шкафчика для кухонных приборов, где поблёскивали лезвия — длинные, острые, опасные. Свет — неестественный, белый, ниоткуда идущий — падал на металл, и тот отбрасывал блики на столешницу, на лица, на стены. — Если это бред, то зачем здесь ножи? Если только не для того, чтобы… — Не заканчивай, — перебил его Кевин. Голос его был тихим, но в нём слышалось что-то, от чего Рубен замолчал на полуслове. Кевин смотрел на картинку с вороном, и его лицо было бледным — бледнее обычного, бледнее, чем когда они только оказались в этой комнате. — Это не значит, что кто-то должен… — начал Мэтт, но тоже не закончил. Потому что не знал, что сказать. Потому что слова «причинить боль» казались слишком мягкими, слишком клиническими для того, что подразумевали эти картинки. А слова «убить» — слишком громкими, слишком окончательными. Слишком реальными. — Это головоломка, — сказал Итан. Он стоял у края столешницы, рядом с картинками. Он не смотрел на взрослых. Он смотрел на ворона. На лисёнка. На шубу. Пытался думать, но мигрень совсем недавно напомнила о себе, и теперь даже обычные мысли казались невыносимо тяжёлыми. — Головоломка, — повторил он и поджал губы. — Я же говорил, что это часть игры. У нас есть ключи — это картинки. Есть инструменты — это ножи. И есть мы. — И что нам делать? — спросила Каталина. В её голосе звенела злость — не на Итана, на ситуацию, на этот бесконечный, выматывающий квест, из которого они не могли выбраться. — Резать друг друга? Смотреть, кто из нас… — Нет, — сказала Дэн. Её голос был твёрдым, но в нём слышалась та самая нотка, которую она сама ненавидела — фальшивая, натянутая, как струна, готовая лопнуть. — Мы не будем резать друг друга. Это не выход. — А что тогда выход? — спросил Рубен. Он стоял у края кухни, скрестив руки на груди, и его лицо, уставшее, но с тем самым вызовом в глазах, было обращено к Дэн. — Сидеть и ждать, пока время начнёт течь и вытечет? Или пока этот псих в маске не скажет, что мы всё про&#%ли? Слово заблюрилось, превратившись в жалкий писк, и Рубен дёрнулся так, будто его ударило током. Он никак не мог привыкнуть и отказывался принимать то, что какое-то пространство цензурит его мат. Это бесило больше всего. — Да что ж за… — Не обращай внимания, — сказал Кайл. Он стоял у стены, прислонившись к ней здоровым плечом, и его лицо было уставшим — глубокие тени залегли под глазами, а губы потрескались от напряжения. — Просто говори, как можешь. Мы всё равно поймём. — Мы не дети, — добавил Дэйв, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. Потому что он был единственным из этой компании совершеннолетним, и, похоже, это мало кого волновало. — Ну, почти. — Вы дети, — твёрдо сказала Элисон. — Вы все — всё ещё дети. И мы не позволим… — Что ты не позволишь? — перебила её Каталина. Она подошла ближе к столешнице, встала напротив Элисон, и её глаза — такие же голубые, такие же колючие — сверкнули в неестественном свете. — Решить это за нас? Вы уже всё решили. Без нас. Как всегда. И, как обычно, всё пошло через одно место. Может, вам лучше вообще ничего не решать? Элисон замолчала. Она смотрела на Каталину — на её светлые волосы, растрёпанные, выбившиеся из кос, на её напряжённое лицо, на её сжатые кулаки. И видела себя. Такую же злую. Такую же напуганную. Такую же готовую драться до последнего. — Мы не решаем за вас, — аккуратно вмешалась Дэн, переводя взгляд с Элисон на Каталину. — Мы пытаемся поступать так, чтобы в силу наших возможностей защитить вас… — От чего? — спросил Эмилио. Он стоял рядом с сестрой, и его голос дрожал — всего чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы Элисон почувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Но его это не касается, поэтому он насмешливо продолжил перечислять опасности, от которых их пытались оградить. — От картинок? От ножей? От этого психа с кукухой и сверхспособностями? Может быть, от ржавого лифта? Или… Он не закончил. Потому что не помнил, как назвать то, от чего они пытались их защитить, и потому что устал и не чувствует себя здоровым. Не важно. Опасность — «это» было везде. В комнатах. В картинках. В ножах. В любом метре этого пространства. И больше всего — в сфере, которая тихо гудела на полу, отсчитывая время. И в этот момент сфера издала звук. Не тот низкий, вибрирующий гул, который они слышали раньше. Другой. Пронзительный. Высокочастотный. Такой, от которого заныли зубы и заломило в висках. Такой, какой обычно бывает при эвакуации из-за опасности. Он врезался в барабанные перепонки, заставил всех вздрогнуть и прижать руки к ушам — инстинктивно, бесполезно. — Боже! Что это? — крикнул кто-то — кажется, Ники. — Сфера! — ответил Нил. Он уже был у неё — опустился на корточки, вглядываясь в поверхность. — Чёрт… чёрт-чёрт-чёрт. Цифры на табло сменились. «15:00». Красные. Огромные. Пульсирующие в такт тому противному, режущему слух звуку. — Пятнадцать минут, — сказал Кайл. Его голос был ровным — слишком ровным, будто он пытался убедить себя, что это не так страшно, как кажется. — У нас пятнадцать минут. — Это была невосполнимая потеря времени, — мрачно заметил Эрик, глядя на сферу через плечо Нила. — Мы слишком много спорили. — А что нам оставалось? — спросил Аарон. — Сидеть и молча смотреть на картинки? — Может, и стоило, — ответил Эрик. — Это было бы продуктивнее, чем выяснять, кто кому что должен. — Заткнись, — огрызнулся Аарон, но без привычной злости. Только усталость — глубокая, всепоглощающая. — Хватит, — сказала Дэн. Её голос снова стал командным — может, искусственно, может, через силу, но это сработало. — Спор сейчас — это тоже время. Нужно что-то делать… — Что? — с ленцой спросила Райли. Она стояла у стены, прислонившись к ней плечом, и её лицо ничего не выражало — только бледность стала ещё более заметной в неестественно белом свете. Она не смотрела на картинки. Не смотрела на ножи. Она смотрела на сферу, и в её глазах читалась скука, выражающая скрытую сонливость. — Мы можем найти связь, — сказал Итан. Он подошёл ближе к столешнице, и его пальцы — длинные, тонкие — зависли в сантиметре от картинок. — Между этими картинками и между нами. Должно же что-то быть. — Связь, — повторил Кевин, и в его голосе прозвучала горечь. Он резко выдохнул и заставил себя собраться, тоже делая шаг к столу и хмурясь, рассматривая картинку так, словно не запомнил их при первом взгляде. А такое тяжело не запомнить. Особенно птицу. — Если искать связь, то можно предположить, что ворон — это я. А лисёнок — это… — он посмотрел на детей, на их лица. Уставшие, но всё ещё живые. — Это кто-то из вас. Я прав? Он посмотрел на Итана, после чего осекся и перевёл взгляд на Нила. Не взрослое дело — смотреть и искать ответы на вопросы у ребёнка, который тоже их ищет. Появилось что-то вроде стыда, который отступил, уступая место решимости перед ситуацией, с которой им всем, видимо, придётся столкнуться. Но Нил тоже молчал. Его глаза были так же, как у всех, прикованы к картинке с лисёнком, и в них читалось что-то, чего Кевин не мог понять. Он явно что-то уже придумал или думал над этим, потому что Нил — это Нил. И посмотрев лишь мельком на Эндрю, Кевину хватило этого, чтобы понять, что они уже это обсудили. Осталось вытащить из них, что. Но они не одни. — Или кто-то ещё, — наконец-то сказал Итан, выйдя из какого-то задумчивого транса. — Но, скорее всего, вы правы, и это может быть одно из решений. — А шуба? — спросил Рубен. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в тишине, которая воцарилась после слов Итана, он прозвучал отчётливо. — Шуба — это… — Я не знаю, — чуть чётче ответил Итан, не поворачиваясь к нему лицом. — Пока не знаю. Он перевёл взгляд на сферу. На красные цифры, которые неумолимо бежали вниз. На пульсирующий свет, который, казалось, бился в такт его сердцу и больно резал глаза. Усталость готова была сожрать его с потрохами, но он боролся с ней. — Нужно попробовать, — выговаривая каждое слово, сказал он. — Наверное, стоит поднести сферу к картинкам. Как в прошлой комнате, и, возможно… это что-то даст нам. Никто не успел поспорить, потому что в какой-то степени это было самое безопасное предложенное действие из всех предыдущих. Но и спросить, кто это будет делать, тоже никто не успел, потому что Эндрю уже держал сферу в руках и, видимо, дожидался, пока они замолкнут. Момент, когда он взял её, был нагло упущен, видимо, всеми, потому что Кайл поднял бровь, когда увидел своего отца со сферой в руках, после чего отвернулся и шепнул Дейву что-то, что, видимо, вызвало смешок у двоих. Довольно эгоистичный смешок. Эндрю отлепился от стены — плавно, текуче, как хищник, покидающий засаду — и подошёл к столу, по дороге не заинтересованно вертя сферу в руках, так словно это был грёбаный мячик, а не штука, способная их убить. — Мы не знаем, что будет, — сказал Нил, подходя ближе. Его голос был напряжённым, но он старался не показывать этого. — Это может быть опасно. — Правда? — притворно удивлённым голосом ответил Эндрю, бросая косой, выразительный взгляд на него. — А я и не заметил. Нил на язвительность покачал головой и решил проигнорировать, в то время как его сын прыснул от иронии и подошёл к Райли. Эндрю, не спеша, без дрожи в пальцах и намёка на сомнение, поднёс сферу к первой картинке. Ворон. Сначала ничего не произошло. Секунда. Две. Три. Все замерли, глядя на Эндрю. На сферу. На картинку. А потом картинка ожила. Не так, как в прошлый раз — не с гулом, не с вибрацией, не со светом, который выжигал глаза. Ворон просто… дёрнулся. Крыло дрогнуло. Голова повернулась. Глаза — чёрные, блестящие, живые — уставились на Эндрю с тем самым выражением, которое невозможно было интерпретировать однозначно. — Что за… — начал Аарон, щуря глаза и вглядываясь в картину, и ошеломленно замолчал. Впрочем, как и все остальные. Потому что ворон расправил крылья. И вылетел, чёрт возьми, из картинки! Не метафорически, а в буквальном смысле. Он вырвался из плоского, двухмерного мира на белой столешнице и взмыл в воздух, оставляя за собой шлейф из чёрных перьев и серой, пульсирующей пыльцы. Он был настоящим. Живым. Огромным. Таким, каких показывают в документальных фильмах про хищников. — Б#%&ть! — выдохнул Кайл, отшатываясь. — Не подходите! — шикнула Дэн, заслоняя собой близнецов, потому что Эмилио завис при виде этой картины так, что не смог пошевелиться, пока сестра не дёрнула его за руку. Но, вопреки опасениям, ворон ни на кого не нападал. Вообще. Птица, казалось, не была заинтересована в них ни капли. Ворон просто летал под потолком — кругами, быстро, нервно — и издавал короткие, резкие крики, от которых у всех присутствующих стыла кровь в жилах. — Поймайте его! — внезапно выпалил Ники. Он повернул голову в сторону Эрика. — Он же… Но договорить не успел. Потому что в этот момент Итан сделал шаг. Резкий, почти грубый. Он не спросил разрешения, не предупредил — просто протянул руку и схватил ворона в тот самый момент, когда тот пролетал мимо. Идеально. От неожиданности пальцы сомкнулись на теле птицы — грубо, слишком сильно. Ворон забился, закричал — пронзительно, отчаянно — и этот крик смешался с другим звуком. С криком Кевина. Он упал на одно колено, схватившись за грудь. Лицо его побелело — не просто побледнело, а стало белым, как мел, как стены этой проклятой комнаты. Глаза расширились, зрачки сузились, дыхание перехватило — он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. — Кевин! — Ники рванулся к нему, но Нил был быстрее. Он уже стоял рядом, поддерживая друга за плечи, не давая ему упасть лицом в пол. — Дыши, — сказал Нил. Его голос был ровным, но в глазах плескалась паника — та самая, которую он прятал за маской спокойствия. — Дыши, Кевин. — Итан, — голос Рубена прозвучал резко, почти грубо, но всё же напуганно. — Ослабь хватку. Итан не двигался. Он стоял, сжимая ворона в руках, и его лицо ничего не выражало — только тени залегли под глазами чуть глубже, а губы сжались в тонкую линию. В глазах появилась пелена, всё вокруг помутнело, оставляя только его и ворона в этом мире. В его сознании. Птица билась, кричала, царапала его пальцы острыми когтями, но он не отпускал. — Итан! — ещё жёстче повторил Рубен, вырывая его из мыслей. — Ты слышишь? Ослабь хватку! Тут нельзя торопиться. С трепещущей птицей в руках Итан медленно, очень медленно разжал пальцы. Не полностью — настолько, чтобы ворон перестал биться, но не настолько, чтобы вырваться. Его руки дрожали — мелкая, почти незаметная дрожь, которую он не мог контролировать. Птица замерла, тяжело дыша, и её чёрные, блестящие глаза смотрели на Итана в ожидании чего-то. Наверное, плохого, но он и не собирался делать ему плохо. — Тише, — сказал Итан. Голос его был тихим, почти шёпотом. — Тише. Тише, я не сделаю тебе больно. Успокойся. Он провёл пальцами по голове ворона — по гладким, чёрным перьям, по маленькому, твёрдому клюву. Движение было плавным, почти нежным — таким, каким гладят домашних животных, когда хотят их успокоить. И ворон затих. Перестал биться. Перестал кричать. Он просто сидел в руках Итана, тяжело дыша, и смотрел на него своими чёрными, блестящими глазами, которые периодически отрывались и метались, осматривая всех вокруг. Кевин тоже затих. Он стоял на коленях, опираясь руками об пол и боком на плечо Нила. Его дыхание постепенно выравнивалось. Лицо всё ещё было бледным — но уже не таким, как несколько секунд назад. Он смотрел на Итана. На ворона. На свои руки, которые всё ещё дрожали. В глазах плескался чистый ужас. — Что это было? — спросила Дэн. Её голос был напряжённым, но она старалась не показывать страха. — Кевин… ты-… ты как? — Я… — Кевин запнулся. Сглотнул. Провёл рукой по лицу, смахивая невидимый пот. — Я почувствовал. Когда он сжал… когда птица закричала… мне стало больно. В груди. Как будто… рёбра кто-то ломает, и- Он не закончил. Потому что не знал, как это объяснить. Как объяснить, что боль, которую он почувствовал, была не его. Что она пришла откуда-то извне — из птицы, из картинки, из этой проклятой комнаты и сделала больнее, чем если бы ему ломали кости снова. — Связь, — сказал Итан. Он всё ещё держал ворона, и его пальцы — длинные, тонкие — поглаживали птицу по голове, успокаивая. — Ворон связан с Кевином. — И что теперь? — спросил в пустоту Аарон. Он стоял у стены, свесив руки, которые были сжаты с того момента, как Кевин начал кричать, и его лицо было не менее напряжённым — так, будто он готовился к удару. — Как нас это поможет? Мы будем… что? Использовать это? — Вряд ли, — сказал Нил, всё ещё следя за движениями Кевина, готовый помочь в любую секунду. — Мы будем искать другой выход. — А если его нет? — спросила Каталина. Её голос дрожал — всего чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы Элисон почувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Эта картина с кричащим вороном вперемешку с болезненным криком Кевина напомнила ей об истории, а точнее о том, как раньше казнили людей, отрезая их части тела и поддерживая жизнь, чтобы боль, которую они чувствовали, длилась дольше. — Он есть, — сухо ответил Эндрю. Он уже стоял у столешницы, рядом со второй картинкой. Сфера в его руках мерцала — не хаотично, а ровно, пульсирующе, будто её ритм был синхронизирован с сердцем того, кто на неё смотрел. Он поднёс сферу ко второй картинке. Все напряглись, ожидая повторения подобного трюка, и были не зря наготове. Лис — это дикое животное, которое на картинке было рыжим и пушистым, с любопытными глазами-бусинками. Он сидел на задних лапках и смотрел прямо на зрителя с таким выражением, в котором смешались доверие и страх. И, как они и ожидали — лис ожил. Не так, как ворон. Не с криком, не с паникой. Лисёнок просто… вынырнул из картинки. Совсем смелый и юный лисёнок просто сел на стол, смотреть на всех своими умными глазками, а потом неожиданно чихнул. Маленький, смешной, почти неслышный звук, от которого у всех присутствующих дёрнулись уголки губ — не от смеха, от нервного, истеричного напряжения. А потом он чихнул снова. И снова. И снова. И одновременно с ним начал чихать Эмилио. Он стоял за сестрой, и его лицо покраснело от напряжения, от непонимания и от того, что он просто не мог остановиться. Чих следовал за чихом — десять раз подряд, без перерыва, так быстро, что он не успевал даже вздохнуть. — Эми, — Каталина нахмурилась, подходя ближе к брату, схватила его за руку. — Что с тобой? — Не… не знаю… — прохрипел он между чихами. — Он чихает как лисёнок, — сказал Итан. Он всё ещё держал ворона, но его взгляд был прикован к Эмилио. А после переходил к лисёнку, который чихал в такт с мальчиком. К их синхронности, которая была пугающей и неестественной. — Это он, — продолжил Итан. — Тоже связь. Как у Кевина с вороном. Только у Эмилио — с лисёнком. — Почему? — спросил Эмилио, когда чихание наконец прекратилось. Его глаза покраснели, на глазах выступили слёзы — не от боли, от напряжения. — Почему я? Почему не Каталина? Или кто-то ещё? — Не знаю, — ответил Итан. — Но это факт – вы связаны. — Чёрт, — выдохнул Аарон. Он подошёл к столешнице, посмотрел на третью картинку. На кровавую шубу. На капли крови, которые, казалось, были ещё влажными. На красное, алое, пульсирующее на белом фоне. Картина была словно живая или покрытая маслом. — Третья, — сказал он. — Что с третьей? Эндрю подошёл к третьей картинке. Сфера в его руках мерцала — ровно, пульсирующе, будто ждала. Он поднёс её к шубе. Ничего не произошло. Секунда. Две. Три. Картинка оставалась картинкой. Шуба не оживала. Кровь не двигалась. Только свет — неестественный, белый, ниоткуда идущий — отражался от гладкой поверхности, создавая блики, которые танцевали на столешнице. — Ничего, — сказал Нил. Он уже давно оставил Кевина, когда убедился, что тот в порядке и может стоять сам, и поэтому подошёл ближе к Эндрю. — Почему? — Потому что это не картинка, — задумчиво ответил Мэтт, стоя вдали, но прекрасно видя всё, что происходило, как на ладони. — Это звучит ужасно, но эта, последняя картина, похожа… на результат. — Результат чего? — спросил Рубен. В его голосе слышалось напряжение. — Действия, — сказал Эндрю. И в этот момент снова раздался звук. Не гул. Не писк. Не крик. Они слышали это всё уже не раз, но этот звук они здесь слышали впервые, и который был чертовски, до ужаса знаком. Звон. Металлический, пронзительный, такой, от которого заныли зубы и заломило в висках. Такой, от которого многие сморщились. Он шёл откуда-то из кухни, где лежали ножи. Все замерли. Взгляды устремились к шкафчику, к тому самому месту, где поблёскивали лезвия — длинные, острые, опасные. Один из них — самый длинный, с тонким, почти хирургическим лезвием — дрожал. Вибрация была едва заметной, но она была. И от этого дрожания металл издавал тот самый звон — чистый, пронзительный, пугающий. — Это… — начала Дэн и замолчала. Потому что поняла. Все поняли. Ворон — Кевин. Лисёнок — Эмилио. Кровавая шуба — результат. Нож — инструмент.