Приглашение в клетку

Если бы кто-то спросил До Дже, какого цвета у нее похмелье, она бы ответила: цвета грязного сеульского бетона. Это было не столько алкогольное отравление — хотя две банки дешевого пива «Cass» и бутылка соджу, выпитые в одиночестве на крыше после батла, определенно внесли свой вклад, — сколько жесточайший адреналиновый отходняк. Вчерашний пожар в подвале Хондэ выжег ее нервную систему дотла, оставив после себя лишь гудящую пустоту в черепе и дрожь в пальцах. Она открыла глаза, когда ослепительный, безжалостный луч утреннего солнца пробился сквозь щель в дешевых жалюзи и ударил прямо ей в лицо. Квартира, которую она снимала, представляла собой классический сеульский «ванрум» — однушку размером с обувную коробку, где от кровати до кухонной плиты можно было дотянуться, просто вытянув руку. Воздух был спертым, пахло остывшей лапшой быстрого приготовления и сыростью, характерной для старых зданий на склонах Итхэвона. С трудом оторвав голову от жесткой подушки, До Дже свесила ноги с матраса. Ступни коснулись холодного линолеума, имитирующего дерево. В голове пульсировала глухая боль, отдаваясь в висках в ритме вчерашнего тяжелого бита. Она потерла лицо ладонями, пытаясь собрать мысли в кучу. Вчера она совершила нечто безрассудное. Она вышла из тени, нарушила свое собственное правило «не отсвечивать» и публично уничтожила местного мажора. Это было приятно. Чертовски приятно. Но теперь наступило утро, и реальность обрушилась на нее всей своей бытовой тяжестью. Она поплелась к крошечной кухонной стойке, включила чайник и достала из шкафчика банку растворимого кофе. Пока вода закипала, ее взгляд упал на телефон, лежащий экраном вниз на деревянном столе. Аппарат издавал странный, непрерывный звук — глухое, монотонное жужжание, словно внутри застрял разъяренный шмель. До Дже нахмурилась. Обычно ее телефон молчал неделями. Кроме менеджера кофейни и пары знакомых по андеграунд-тусовке, ей никто не писал. Она заварила себе черный, как деготь, кофе, сделала обжигающий глоток, от которого язык мгновенно онемел, и перевернула телефон. Экран был белым от сотен всплывающих уведомлений. Они сменяли друг друга с такой скоростью, что старенький процессор смартфона не справлялся и начал зависать. Instagram: +15 432 новых подписчиков. YouTube: 47 новых комментариев к видео с вашим упоминанием. Twitter: вы в трендах (Сеул). KakaoTalk: 34 непрочитанных сообщения. До Дже замерла. Кружка с кофе замерла на полпути ко рту. Сонливость испарилась, уступив место ледяной, парализующей панике. Она разблокировала экран и открыла Instagram. Еще вчера у нее был аккаунт на четыреста подписчиков — в основном знакомые из Лос-Анджелеса и пара десятков корейских битмейкеров. Сейчас цифра в профиле перевалила за тридцать тысяч и обновлялась каждую секунду. Кто-то нашел ее. Кто-то из тех сотен людей, снимавших вчерашний сайфер на телефоны, оказался достаточно дотошным, чтобы пробить ее никнейм. Она открыла вкладку с отметками. На нее смотрела она сама. Видео с десятков разных ракурсов. Вот она стоит у стены, сложив руки на груди, с абсолютно мертвым взглядом. Вот она перехватывает микрофон. Вот она делает шаг к Джинхо, ее лицо искажено первобытной уверенностью, а из колонок льется ее тягучий вокал, мгновенно сменяющийся пулеметным рэпом. Под самым популярным видео, залитым на YouTube-канал какого-то андеграунд-блогера, уже набралось больше двух миллионов просмотров. Название кричало желтым кликбейтом: «НЕИЗВЕСТНАЯ ДЕВУШКА-ГЁПО УНИЧТОЖИЛА КИМ ДЖИНХО НА ХОНДЭ (ШОК!)». До Дже проскроллила комментарии. Сердце билось где-то в горле. В корейском интернете публичность часто означала смертный приговор. Нетизены (сетевые пользователи) были безжалостны, они могли вознести человека на Олимп или растоптать его в грязь за одно неосторожное слово. «Кто эта онни?! Боже, ее голос пробирает до мурашек!» «Она просто размазала этого папенькиного сынка. Давно пора было кому-то поставить его на место.» «Ее акцент... это так сексуально. Откуда она?» «Посмотрите на ее инстаграм (@jj_do_it). Она из Лос-Анджелеса. Вайб просто сумасшедший, она выглядит как героиня американского сериала.» «Фу, что за манеры? Женщина не должна так себя вести. Это отвратительно. И эти ее татуировки, она похожа на преступницу.» «Джинхо подаст на нее в суд за клевету? Но она же просто убила его фактами!» «Мне нужен ее Spotify прямо сейчас!» Она была везде. Фрагменты ее фристайла уже разлетелись на TikTok-звуки. Люди делали эдиты, накладывая ее строчки на агрессивные биты. Это была цепная реакция, лесной пожар в сухую погоду, который она сама же и подожгла. До Дже опустилась на пол, прислонившись спиной к холодильнику. Ее трясло. В Калифорнии она мечтала о том, чтобы ее услышали. Она мечтала о признании. Но здесь, в Южной Корее, где общество жило по строгим правилам конформизма, оказаться под лупой миллионов глаз было страшно. Каждая ее веснушка, каждое слово теперь разбирались под микроскопом. Она стала публичным достоянием. Она открыла KakaoTalk, чтобы написать менеджеру кофейни, что берет больничный — появляться сегодня на работе было самоубийством, туда наверняка заявятся зеваки. Но ее взгляд зацепился за чат, который был закреплен в самом низу, скрытый и заархивированный. Чат с ее матерью. Там висело десять новых голосовых сообщений и длинная простыня текста. В животе свернулся тугой, холодный узел. Мать не писала ей полгода. С того самого дня, как До Дже собрала вещи и уехала в аэропорт Лос-Анджелеса. Дрожащим пальцем она нажала на «Play». Из динамика полился резкий, высокий голос, искаженный статикой и неконтролируемым гневом. Голос, от которого До Дже всегда хотелось стать невидимой. — Чон До Дже-ин. Ты думала, ты сможешь сбежать на другой конец света, и я ничего не узнаю? — Голос матери дрожал от ярости. — Сегодня утром мне позвонила миссис Пак из нашей церкви. Знаешь, что она мне прислала? Видео. Видео, где моя собственная дочь стоит в каком-то грязном, вонючем подвале, одетая как уличный бандит, и выкрикивает мерзости на потеху толпе! До Дже закрыла глаза, крепко стиснув зубы. — Ты позоришь нас! — продолжала кричать мать в следующем сообщении. — Твой дядя в Сеуле видел это. Он сказал, что ты выглядишь как дешевая женщина, потерявшая всякий стыд! Мы работали как проклятые, чтобы привезти тебя в Америку, чтобы дать тебе образование! А ты? Ты бьешь татуировки, как якудза, стрижешься как сумасшедшая и читаешь эту бандитскую музыку! Ты уничтожила репутацию нашей семьи! Следующее сообщение было записано на корейском, с использованием тех самых оскорблений, которые в корейской культуре бьют больнее всего. Мать называла ее «неблагодарной тварью», «хо-ро-сэк-ки» (ублюдком), проклинала тот день, когда позволила ей слушать эту «черную музыку». — Если ты не удалишь эти видео, если ты не извинишься и не вернешься домой, чтобы пойти в нормальный колледж, я больше не считаю тебя своей дочерью. Для меня ты мертва, Дже-ин. Сообщения закончились. В квартире повисла звенящая, удушливая тишина. До Дже сидела на полу, глядя в стену. Слезы не шли. За годы скандалов в Лос-Анджелесе ее слезные железы, кажется, атрофировались. Вместо боли она чувствовала лишь знакомую, привычную пустоту. Ее семья никогда не видела ее. Они видели лишь проект, инвестицию, которая должна была принести дивиденды в виде престижного диплома и богатого мужа. А когда проект пошел по своему собственному, неидеальному пути, они предпочли его уничтожить. «Я уже мертва для вас, мама, — подумала До Дже, бросая телефон на пол. — С того самого дня, как вы заставили меня надеть то розовое платье». Она допила остывший кофе залпом. Горечь обожгла горло, возвращая ее в реальность. Родственники могли захлебнуться своим ядом, но это была ее жизнь. Она не вернется в Лос-Анджелес на коленях. Она выживет здесь. До Дже снова потянулась к телефону. Ей нужно было отвлечься. Она машинально открыла приложение электронной почты, ожидая увидеть спам или автоматические рассылки. Среди рекламных писем выделялось одно. Оно пришло в три часа ночи, через пару часов после того, как видео начало вируситься. Отправитель: A&R Department recruitment@hybecorp.com Тема: Конфиденциально: Предложение о сотрудничестве (До Дже / JJ) До Дже моргнула. Один раз. Второй. Она протерла глаза кулаком, думая, что похмелье все-таки вызвало галлюцинации. HYBE. Корпорация, построившая империю на глобальном успехе BTS. Титан индустрии. Голиаф, пожирающий другие лейблы на завтрак. Что отделу по поиску талантов HYBE могло понадобиться от подвальной андеграундной рэперши с плохой репутацией? Она открыла письмо. Текст был лаконичным, сухим и пугающе деловым: «Уважаемая Чон До Дже-ин (Джей-Джей), Представители нашего отдела ознакомились с материалами вашего недавнего выступления. Ваш вокальный тон, техника флоу и сценическое присутствие представляют для нас профессиональный интерес. В настоящее время HYBE Labels расширяет свои музыкальные горизонты и ищет артистов/продюсеров с уникальным звучанием, способным преодолеть границы традиционного к-попа. Мы хотели бы пригласить вас на закрытую встречу и прослушивание в нашу штаб-квартиру в Йонсане сегодня в 14:00. Просьба подтвердить ваше присутствие ответным письмом. С уважением, A&R Team, HYBE Corp.» Сердце, до этого мирно спавшее, внезапно пробило ребра и ушло куда-то в пятки, оставив после себя тошнотворный холодок. HYBE. Это не был какой-то локальный хип-хоп лейбл вроде AOMG или H1GHR MUSIC, где она могла бы органично вписаться. Это была сверкающая, идеальная, отполированная до блеска машина по производству мировых звезд. Место, где айдолам запрещали ругаться матом, заставляли сидеть на жесточайших диетах и улыбаться на камеру 24/7. Место, которое было полной противоположностью всему, за что боролась До Дже. Это было приглашение в золотую клетку. Но... это также был билет в другую лигу. Шанс доказать своей матери, своим бывшим друзьям, Джинхо и всему этому высокомерному городу, что она не мусор. Если она пройдет, она получит доступ к лучшим студиям мира. Она посмотрела на часы. 11:30. До Дже стиснула зубы. Ее пальцы быстро набрали ответ: «Подтверждаю. Буду в 14:00. JJ». Она вскочила с пола и бросилась в крошечную ванную. Включила ледяную воду, встала под душ, смывая с себя пот, запах вчерашнего клуба и липкий страх. Она не собиралась притворяться той, кем не была. Если HYBE хотят ее, они получат Джей-Джей в ее первозданном виде. Выйдя из душа, она не стала тратить время на сложный макияж. Немного консилера, чтобы скрыть синяки под глазами, легкий слой тинта на губы и черная подводка, подчеркивающая хищный разрез глаз. Она взбила свой мокрый маллет руками, позволяя прядям лечь в небрежном, диком беспорядке. Одежда. Это был ее доспех. До Дже отвергла идею надеть что-то официальное или «женственное». Она вытащила из шкафа потертые, невероятно широкие винтажные джинсы Levi's с прорезями на коленях. Сверху — черный облегающий кроп-топ на тонких бретелях, почти не скрывающий ключицу с татуировкой микрофона. Поверх топа она накинула объемную, выцветшую фланелевую рубашку в красно-черную клетку, оставив ее расстегнутой. На шею легла массивная серебряная цепь с подвеской в виде замка. На ноги — неизменные тяжелые черные мартинсы. Она выглядела как бунтарка из гранж-эпохи 90-х, случайно телепортировавшаяся в современный Сеул. Абсолютный антипод к-поп стандартам. Спустившись в метро на станции Итхэвон, она надела большие наушники, отгораживаясь от мира. Поездка до Йонсана заняла не больше получаса, но для До Дже это время растянулось в бесконечность. В вагоне люди бросали на нее взгляды. Кто-то перешептывался. Возможно, они узнали ее из утреннего видео, а возможно, просто осуждали ее внешний вид. Ей было плевать. Она сжала кулаки в карманах джинсов так сильно, что ногти впились в ладони. Когда она вышла на поверхность, перед ней возвышался колосс. Здание HYBE Corp. Это был монолитный небоскреб из стекла и стали, похожий на космический корабль, приземлившийся посреди района Йонсан. Он подавлял своим масштабом. Он излучал власть, деньги и безупречность. До Дже сглотнула пересохшим горлом. Контраст был разительным. Она в своих рваных джинсах и тяжелых ботинках стояла перед храмом корпоративной поп-музыки, чувствуя себя грязным пятном на стерильном хирургическом столе. Но она вскинула подбородок, расправила плечи и зашагала к главному входу. Лобби HYBE было похоже на декорации к фильму о будущем. Никаких лишних деталей, только светлое дерево, полированный бетон, огромные экраны, транслирующие клипы артистов лейбла в 4K, и абсолютная, звенящая чистота. Воздух здесь пах дорогим интерьерным парфюмом — смесью кедра и белого чая. Девушки на ресепшене, одетые в безупречные строгие костюмы, с идеальной осанкой и одинаковыми вежливыми улыбками, посмотрели на нее с легким, едва уловимым замешательством. До Дже сняла наушники и подошла к стойке. — Чон До Дже-ин. У меня встреча с A&R отделом на 14:00, — ее голос прозвучал ниже обычного, отражаясь от высоких потолков. Ресепшионистка быстро застучала по клавиатуре, ее искусственная улыбка ни на секунду не дрогнула, хотя глаза настороженно скользнули по пирсингу До Дже. — Да, госпожа Чон. Вас ожидают. Пожалуйста, подпишите соглашение о неразглашении (NDA) и наденьте пропуск. Менеджер вас проводит. Процедура заняла пять минут. Ей выдали черный бейдж с надписью «GUEST» и приставили молодого сотрудника в очках, который вежливо попросил следовать за ним. Они прошли через турникеты безопасности, которые просканировали ее с ног до головы, и вошли в просторный лифт. Лифт двигался абсолютно бесшумно. Пока они поднимались, на разных этажах входили и выходили люди. Стайка совсем юных трейни — девочек лет пятнадцати, худых как тростинки, в одинаковых спортивных костюмах. Они бросили на До Дже испуганно-восторженные взгляды и синхронно поклонились ей в девяносто градусов, приняв за кого-то важного или, возможно, старшего артиста. До Дже лишь неловко кивнула в ответ. Ей стало не по себе от этой механической покорности. Наконец лифт остановился на этаже, доступ к которому был закрыт для большинства сотрудников. Менеджер провел ее по длинному, приглушенно освещенному коридору с толстыми ковровыми дорожками, поглощающими звук шагов. Здесь не было суеты. Здесь создавалась музыка, приносящая миллиарды. Менеджер остановился перед тяжелой, звукоизолированной дверью. На ней не было блестящих табличек, только небольшая биометрическая панель и лаконичная надпись на английском: Genius Lab. — Прошу вас, — сказал сотрудник, приоткрывая дверь. — Они ждут вас внутри. Они? До Дже нахмурилась. Письмо было от безымянного A&R отдела. Она ожидала увидеть корпоративных костюмов, менеджеров по кастингу с планшетами и графиками. Она перешагнула порог. Дверь за ее спиной закрылась с мягким, но тяжелым щелчком, отрезая ее от внешнего мира. Студия была погружена в полумрак. Свет исходил только от огромных мониторов на пульте управления, рэков с дорогим аналоговым оборудованием и нескольких дизайнерских ламп с теплым оранжевым свечением. Комната была просторной, обставленной дорогой мебелью: огромный кожаный диван, стеллажи с виниловыми пластинками, коллекционные фигурки KAWS и Bearbrick. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом кофе, дерева и дорогого мужского парфюма. В студии действительно не было менеджеров из A&R. Вместо них ее ждали двое. Двое людей, чьи лица она видела на билбордах по всему Сеулу, чьи голоса звучали из каждого утюга на планете. На кожаном диване, закинув ногу на ногу, сидел Ким Намджун. RM. Лидер BTS. На нем был простой белый лонгслив и широкие джинсы, он выглядел расслабленным, но его аура заполняла собой все пространство. Он листал что-то в планшете, но как только До Дже вошла, он поднял голову. На его лице появилась знаменитая, обезоруживающая улыбка с ямочками. Однако глаза Намджуна — умные, глубокие, сканирующие — оставались серьезными. Он изучал ее с теплым, но невероятно цепким, аналитическим интересом. Как ученый изучает редкий, возможно, опасный вид хищника. Но не Намджун заставил воздух в легких До Дже застрять. А за пультом, в огромном эргономичном кресле, развалился второй. Мин Юнги. Suga. Agust D. Он сидел к ней вполуоборот. На нем была объемная черная футболка, обнажающая бледные руки с выступающими венами, и надвинутая на самые брови черная шапка-бини. В одной руке он держал пластиковый стаканчик с ледяным американо, лениво покачивая его так, что кубики льда тихо звенели о пластик. Этот звук в тишине студии казался оглушительным. Юнги медленно повернул голову в ее сторону. Если Намджун смотрел на нее с интересом, то взгляд Юнги был тяжелым, холодным и колючим, как битое стекло. Он смотрел на нее не как на девушку, не как на перспективного новичка. Он смотрел на нее как на проблему. Как на грязь, которую кто-то принес на ботинках в его святая святых. Его темные, лишенные бликов глаза медленно, уничижительно проскользнули по ее фигуре. Он сканировал ее. Он отметил всё: серебро в носу, дерзкую ключицу с микрофоном, золотистый загар, калифорнийский вайб и эту ее упрямую, слишком ровную спину. Он читал ее защитные механизмы как открытую книгу, потому что сам был мастером в их построении. — Привет, — первым нарушил тишину Намджун, вставая и делая шаг ей навстречу. Его голос был глубоким, успокаивающим. — Проходи, не стой в дверях. Я Намджун. А это... — он махнул рукой в сторону пульта. — Я знаю, кто вы, — перебила его До Дже на английском. Ее голос прозвучал ровно, хотя внутри все сжалось в пружину. Она засунула руки в карманы джинсов, чтобы они не видели ее дрожи, и сделала несколько шагов вглубь студии, останавливаясь по центру ковра. — Что я здесь делаю? В письме было сказано про A&R отдел. Юнги издал короткий, сухой смешок, не разжимая губ. Он сделал глоток американо, поставил стакан на стол и наконец заговорил. Его голос был низким, с характерной хрипотцой и ленивой оттяжкой — тот самый голос, который заставлял стадионы сходить с ума. Но сейчас в нем звучал лишь чистый, неразбавленный скепсис. — A&R отдел переслал нам твое видео сегодня утром, — произнес Юнги по-корейски, даже не пытаясь быть вежливым. Он не использовал уважительные формы речи, сразу перейдя на «ты». — Бан Шихеку нужна свежая кровь. Женский хип-хоп проект, который не будет звучать как пластиковая подделка. Менеджеры решили, что уличная девчонка из Штатов, которая матерится в подвалах Хондэ — это отличный маркетинг. Грязный концепт. До Дже сузила глаза. Его тон задевал за живое. — А ты что решил? — бросила она вызов. Юнги чуть наклонился вперед, опираясь локтями о колени. Шапка-бини отбрасывала тень на его лицо, делая черты еще более острыми. — А я решил, что ты — очередной продукт хайпа, — холодно отрезал он. — В Корее полно гёпо с американским акцентом, которые думают, что если они наденут широкие штаны и научатся быстро тараторить, то станут рэперами. Ты уничтожила Джинхо. Поздравляю. Но Джинхо — это кусок мусора. Победить его — не достижение. Это как отобрать конфету у слепого ребенка. Намджун тихо вздохнул, потирая переносицу. — Хён, мы же договаривались... — начал было он. — Я еще не закончил, — Юнги поднял руку, останавливая лидера, не отрывая при этом тяжелого взгляда от До Дже. — Одно дело — фристайлить в потном клубе перед пьяной толпой, которая готова сожрать любой фастфуд. И совсем другое — стоять в студии. Работать с битом. Создавать музыку, которая останется. Вчерашний день — это просто алгоритмы тиктока. Завтра о тебе забудут. До Дже почувствовала, как по венам снова растекается тот самый синий, обжигающий огонь. Ее мать пыталась уничтожить ее морально. Индустрия пыталась ее пережевать. И теперь этот идол, этот мультимиллионер, сидящий в своей идеальной студии, пытался обесценить ее талант, даже не дав ей шанса. Она вытащила руки из карманов. Сделала шаг к пульту. — Значит, я продукт хайпа? — ее голос стал тише, почти превратившись в шипение. — Забавно слышать это от человека, который работает на фабрике по производству идеальных мальчиков. Ты забыл, откуда сам пришел, Мин Юнги? Забыл Тэгу? Забыл, как продавал свои биты за копейки, чтобы купить еды? Воздух в студии мгновенно оледенел. Намджун замер. Упоминать прошлое Юнги в таком тоне было равносильно игре в русскую рулетку с полностью заряженным барабаном. Глаза Юнги вспыхнули. Мышца на его челюсти дернулась. Он медленно поднялся из кресла. Несмотря на то, что он не был огромного роста, его присутствие вдруг стало угрожающим, подавляющим. Он обогнул стол и встал прямо перед ней. До Дже не отступила ни на миллиметр. Она вскинула голову, встречая его взгляд. Между ними искрило такое напряжение, что казалось, от малейшего движения в студии вылетят все предохранители. Они стояли так близко, что она могла уловить запах его кофе и едва заметный аромат сигарет, въевшийся в его одежду. Два ежа, выпустившие иголки. Два выживших, которые отказывались показывать слабость. Юнги смотрел на нее сверху вниз, его глаза были абсолютно черными, непроницаемыми. — У тебя длинный язык, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучала опасная, низкая вибрация. — Для девчонки, которая только вчера впервые высунула нос из андеграунда. До Дже не моргнула. — Зато мой язык говорит правду. В отличие от корпоративных пресс-релизов, которые пишут для вас. Намджун, стоявший в стороне, издал звук, средний между кашлем и смешком, быстро прикрыв рот рукой. Юнги бросил на лидера короткий, убийственный взгляд, от которого тот мгновенно принял нейтральное выражение лица, хотя в его глазах продолжали плясать искры интереса. Затем Юнги снова перевел взгляд на До Дже. Его лицо оставалось маской холодного безразличия, но внутри него что-то щелкнуло. Большинство новичков, да и многие состоявшиеся артисты, в его присутствии начинали заикаться, кланяться и лебезить. Авторитет Agust D давил на них свинцовой плитой. Эта девчонка не просто не прогнулась — она ударила в ответ, целясь в самые уязвимые места. — Смело, — Юнги медленно сунул руки в карманы своих широких черных брюк. — Глупо, но смело. Ты думаешь, ты первая бунтарка, которая пришла сюда с криками о том, что мы продались? Индустрия полна таких, как ты. Они приходят, кричат о «настоящем хип-хопе», а потом ломаются через месяц, когда понимают, что создание музыки здесь — это не уличная романтика. Это пот, кровь, паранойя и работа по двадцать часов в сутки без выходных. Он сделал шаг назад, разрывая напряженную дистанцию между ними, но не отпуская ее из-под прицела своего взгляда. — Ты видела свой телефон сегодня утром? — внезапно спросил он. До Дже напряглась. Ее пальцы в карманах джинсов снова сжались в кулаки. — Видела. И что? — И то, — голос Юнги стал жестче. — Твое видео вирусится. Ты думаешь, это победа? Ты думаешь, эти люди в комментариях любят тебя? Они тебя не знают. Сегодня они превозносят тебя за то, что ты унизила Джинхо, потому что толпа любит хлеб и зрелища. А завтра они найдут твою старую фотографию, вырвут слова из контекста или решат, что ты недостаточно почтительно поклонилась, и разорвут тебя на куски. Они сожрут тебя заживо, Джей-Джей. У тебя нет брони. У тебя есть только злость. А злость быстро выгорает. До Дже почувствовала укол боли, потому что его слова резонировали с ее собственным утренним страхом. С тем ледяным узлом в животе, когда она слушала голосовые сообщения матери. Но она скорее умерла бы прямо здесь, на этом дорогом ковре, чем показала ему свою уязвимость. — Моя злость — это мое топливо, — ответила она ровно. — Не переживай за мою броню. Она потолще, чем у твоих тепличных трейни. Я выжила в Лос-Анджелесе, я выжила здесь. Я не боюсь хейтеров в интернете. Намджун, наконец, решил вмешаться, чувствуя, что атмосфера накалилась до предела. Он сделал шаг вперед, становясь между ними — не как барьер, а как мост. — Послушай, Джей, — начал Намджун, переходя на английский, его акцент был мягким и безупречным. — Мы здесь не для того, чтобы ссориться. Бан Шихек, наш председатель, лично видел твое видео. И Юнги прав: HYBE сейчас ищет не просто красивое лицо. Нам нужен артист, который сам пишет тексты. Который чувствует ритм так, как чувствуешь его ты. Индустрии нужен женский голос, который не будет звучать извиняющимся. До Дже перевела взгляд на Намджуна. Рядом с колючим, ядовитым Юнги, лидер BTS казался океаном спокойствия. Но она чувствовала мощный интеллект, скрывающийся за его дружелюбной улыбкой. — Вы хотите сделать из меня проект? — спросила она с подозрением. — Надеть на меня цепи от стилистов, заставить читать тексты, которые написали ваши гост-райтеры, и продавать мой «грязный концепт» подросткам? Если это так, то я прямо сейчас разворачиваюсь и ухожу. Мне не нужны ваши деньги. Юнги фыркнул, возвращаясь к своему пульту и падая в кресло. — Остынь, Жанна д'Арк. Никто не собирается писать за тебя тексты. Если ты не можешь писать сама — ты нам не нужна. Он развернулся к своим мониторам. Его бледные пальцы быстро, почти неуловимо забегали по клавиатуре и миди-контроллеру. На огромных экранах перед ним вспыхнули дорожки секвенсора. Студия наполнилась тихими щелчками мыши и короткими отрывками звуков: бас-бочка, снейр, мрачный сэмпл виолончели. До Дже стояла посреди Genius Lab, осматриваясь. Только сейчас, когда первая волна адреналина немного спала, она в полной мере осознала, где находится. Эта студия была легендой. Здесь рождались треки, которые возглавляли Billboard Hot 100. Здесь, в этих стенах, пропитанных бессонными ночами и амбициями, создавалась история мировой музыки. В углу за стеклянной перегородкой находилась вокальная кабина, внутри которой на массивной стойке висел студийный микрофон Sony C-800G — техника, стоимостью с хорошую машину. Она вспомнила свой подвал в Хондэ. Залитый пивом пол, микрофон, от которого било током, и запах плесени. Контраст был настолько ошеломляющим, что у нее на секунду закружилась голова. Но это было то самое место, о котором она мечтала, сбегая из дома. Доступ к абсолютным ресурсам. Шанс доказать всем — матери, Джинхо, самой себе — что она чего-то стоит. — Мы ищем того, кто сможет выдержать наш темп, — голос Намджуна вернул ее к реальности. Он подошел к дивану и сел, сцепив руки в замок на коленях. — У нас самые высокие стандарты в этой стране. Мы не прощаем ошибок. Если мы подпишем тебя, это будет не стажерский контракт, где тебя прячут в подвале три года. Это будет работа на износ. Ты готова к этому? До Дже глубоко вдохнула воздух, пахнущий дорогим деревом и чужим величием. — Я родилась готовой, — ответила она по-корейски. Юнги остановил воспроизведение звуков. Студия погрузилась в тишину, плотную и тяжелую. Он медленно повернулся в кресле, снова устремив на нее свой темный, пронизывающий взгляд. Игры закончились. Разговоры о концептах и броне остались позади. Наступил момент истины. Он потянулся к микшерному пульту. Его пальцы легли на фейдеры громкости. — Покажи, что умеешь, кроме как орать в подвалах, — бросает он и включает тяжелый, мрачный бит. Бит ударил по ушам с такой силой, что вибрация пошла по полу прямо в подошвы ее ботинок. Это был не классический бум-бэп и не модный трэп. Это был индустриальный, грязный, давящий звук, полный диссонансов и агрессивных низких частот. Бит, созданный не для того, чтобы под него танцевать. Бит, созданный для того, чтобы под ним ломаться. До Дже усмехается. Уголок ее губ ползет вверх в той самой фирменной калифорнийской ухмылке. Страх исчезает, сгорая в огне чистой, первобытной страсти к музыке. Она чувствует этот ритм. Он проникает ей под кожу, смешиваясь с пульсом. Она встает у микрофона, установленного посреди комнаты. Ей даже не нужно заходить в кабину — она готова разнести эту студию прямо отсюда. Она закрывает глаза, отсекая блеск аппаратуры, оценивающий взгляд Намджуна и враждебность Юнги. Она ныряет глубоко в себя, туда, где прячутся ее демоны, ее боль и ее ярость. Она ловит долю и выдает такой агрессивный, хриплый фристайл, что у Намджуна расширяются глаза. Текст рождается прямо в моменте — злой, острый, пропитанный желчью и абсолютной технической свободой. Она рифмует на английском и корейском, ее флоу изгибается, ломает ритм и снова собирает его, идеально ложась на каждую тяжелую бочку юнгиевского бита. Она читает о золотых клетках, о фальшивых королях и о пепле, из которого восстанет. Закончив свой разрушительный куплет ровно на последнем такте, она с шумом выдыхает воздух сквозь стиснутые зубы. Открывает глаза. Не опускает голову. Она не отводит взгляд, прямо и дерзко глядя в темные глаза Юнги. Безмолвная война объявлена.