Ураган за закрытой дверью

Первая неделя работы. Это звучит как начало скучного корпоративного дневника, но для До Дже эти семь дней превратились в сюрреалистичный трип, балансирующий на грани психологического триллера и изощренной пытки. HYBE Corp не был просто зданием. Это был живой, пульсирующий организм, улей, где каждая пчела знала свою траекторию. И в этот идеально отлаженный механизм, сверкающий стеклом, стерильным бетоном и миллиардными контрактами, насильно впихнули ее — ржавую, зазубренную шестеренку, покрытую калифорнийской пылью и копотью андеграунда. Как только чернила высохли на ее контракте (содержащем столько пунктов о неразглашении, что, казалось, она продала душу не только Бан Шихеку, но и всем его потомкам до седьмого колена), началась интеграция. Но До Дже не собиралась интегрироваться. Она пришла сюда не за тем, чтобы стать очередной покорной марионеткой с идеальным углом поклона. Она пришла выпотрошить эту систему изнутри. Ее поведение стало легендой среди стаффа уже на третий день. Она вваливалась в здание после полудня, когда все нормальные артисты уже заканчивали утренние тренировки. На ней неизменно были безразмерные винтажные футболки с логотипами мертвых рок-групп, протертые до дыр карго и тяжелые ботинки, которые оставляли грязные следы на безупречно отполированных полах коридоров. Она не кланялась аджуммам из клининга, она здоровалась с ними небрежным кивком и американским «What's up?», от которого консервативные корейские женщины впадали в кратковременный, но глубокий ступор. Она отказывалась посещать корпоративную столовую, где подавали органические салаты и протеиновые коктейли, рассчитанные по граммам калорий для идеальных талий трейни. Вместо этого До Дже заказывала доставку самого жирного, острого и дешевого рамена прямо на ресепшен HYBE, а потом с наслаждением всасывала лапшу, сидя на кожаном диване в коридоре, пока мимо нее семенили бледные, изможденные диетами стажеры, глотающие голодные слюни. Девушки-айдолы смотрели на нее как на инопланетянку. Для них она была чем-то немыслимым — ошибкой в коде, багом системы, который почему-то отказывались удалять. Менеджеры пытались делать ей замечания. Какая-то строгая женщина из отдела развития артистов попыталась вручить ей расписание тренировок по хореографии и этикету. До Дже тогда молча взяла распечатанный лист, сложила из него кривой бумажный самолетик и запустила его прямо в идеально выбеленное лицо менеджерши. «Мой этикет — это попадать в бит, леди. А танцевать я буду только на ваших могилах», — бросила она на чистейшем английском, развернулась и ушла, оставив женщину задыхаться от возмущения. Слухи разлетелись по зданию со скоростью лесного пожара. «Сумасшедшая гёпо», «Дьявол из Калифорнии», «Неуправляемая». До Дже слышала шепотки за спиной и лишь ухмылялась. Она выстраивала вокруг себя защитную стену из колючей проволоки, токсичности и сарказма. Если они хотят видеть в ней монстра — она даст им монстра. Это было проще, чем показать им ту напуганную, одинокую девчонку, чья собственная мать вычеркнула ее из списка живых. Но главным полем боя стали не коридоры HYBE. Главным полем боя стала Genius Lab. Место, где воздух был настолько густым от напряжения, что его можно было резать ножом для стейка. Каждый день, ровно в три часа пополудни, До Дже переступала порог этой студии, и каждый раз это ощущалось как выход на гладиаторскую арену. Внутри ее всегда ждали они. Два архитектора ее предполагаемого будущего. Ее тюремщики и, как она с неохотой начинала признавать, единственные люди в этом здании, чье мнение имело для нее хоть какой-то вес. Она присматривалась к ним. Изучала их так же пристально, как они изучали ее. До Дже обладала звериным чутьем на людей — улица научила ее быстро считывать слабости и сильные стороны тех, кто находился рядом. Ким Намджун. RM. Лидер. Для До Дже он был самым сложным пазлом в этой комнате. При росте под метр восемьдесят и фигуре, вылепленной часами в тренажерном зале, он излучал спокойствие буддийского монаха. Намджун был дипломатом, гением компромисса. Он мог слушать, как До Дже изрыгает проклятия в адрес индустрии в течение получаса, лишь слегка кивая и делая пометки в своем телефоне. А затем, одной мягкой, но бьющей точно в цель фразой на идеальном английском, он мог развалить все ее аргументы, заставив ее почувствовать себя капризным подростком. Он был мостом. Буфером между ее диким уличным хаосом и жесткими корпоративными рамками HYBE. До Дже видела, как он работает с музыкой: методично, вдумчиво, как хирург или архитектор. Он любил метафоры, сложные словесные конструкции и философские подтексты. В перерывах между записями он сидел в углу дивана с какой-нибудь заумной книгой по искусству или социологии, отгородившись от мира очками в толстой оправе. До Дже уважала его интеллект. Не уважать Намджуна было невозможно. Но в то же время она не понимала его. «Как человек с такими мозгами и таким талантом согласился стать частью этой пластиковой машины? — думала она, наблюдая, как он терпеливо сводит вокальные дорожки. — Как он может носить эти дизайнерские костюмы, улыбаться на пресс-конференциях и говорить заученные речи, когда внутри него явно кроется хип-хоп монстр, жаждущий крови?» Для нее Намджун был львом, который добровольно позволил посадить себя в клетку, потому что клетка была из золота, а корм приносили вовремя. Он пошел на сделку с дьяволом индустрии и научился играть по ее правилам. До Дже не собиралась заключать такую сделку. Но если Намджун был львом в золотой клетке, то Мин Юнги... Юнги был черным, голодным волком, который грыз прутья своей собственной клетки, даже не замечая, что дверца давно открыта. Ее отношения с Юнги с первого же дня превратились в затяжную, изматывающую окопную войну. В отличие от Намджуна, Юнги не пытался быть вежливым. Он не пытался ее понять, не искал к ней подходов и не делал скидок на ее возраст или пол. Для него она была куском сырой, грязной глины, которую ему поручили превратить в произведение искусства, и он собирался лепить ее так жестко, как посчитает нужным. Он всегда сидел за пультом. Неизменная черная бини, огромные бесформенные толстовки, бледная кожа, казавшаяся почти прозрачной в полумраке студии, и тени под глазами, глубокие, как Марианская впадина. Он жил на кофеине, никотине (хотя она ни разу не видела, чтобы он курил в здании, от него всегда едва уловимо пахло табаком) и чистой, неразбавленной маниакальной одержимости работой. До Дже бесил его перфекционизм. Он мог заставить ее переписывать одну и ту же строчку тридцать раз подряд, не объясняя, что именно не так. «Еще раз», — бросал он в микрофон монотонным, безэмоциональным голосом. Она читала. «Еще раз. Ты не попадаешь в долю на микросекунду». Она читала снова, закипая. «Еще раз. В твоем голосе нет грязи. Ты звучишь как отличница из церковного хора». До Дже срывала наушники, врывалась в контрольную комнату, пинала ножку его кресла и орала, что он больной ублюдок, который сам не знает, чего хочет. Юнги не реагировал на ее крики. Он даже не поворачивал головы. Он просто нажимал кнопку сброса дорожки, отпивал свой ледяной американо и говорил: «Если твоих легких хватает только на истерику, можешь собирать вещи и возвращаться в свой подвал. Микрофон свободен». И она возвращалась к микрофону. И читала снова. Злая, задыхающаяся от ярости, вкладывая в текст всю ненависть к этому высокомерному засранцу. И именно тогда, когда она готова была убить его, дубль получался идеальным. Юнги молча сохранял дорожку и переходил к следующей части, даже не сказав «молодец». Она ненавидела его. Ненавидела его холодность, его снисходительные взгляды, его манеру говорить с ней так, словно она была раздражающим насекомым. Но в то же время... она не могла оторвать от него взгляд. Она наблюдала за ним, когда он не видел. Наблюдала, как его длинные, тонкие пальцы порхают по клавишам синтезатора, как он закрывает глаза, погружаясь в бит, как его тело инстинктивно ловит микроритмы, недоступные человеческому уху. В эти редкие секунды, когда музыка брала над ним верх, маска холодного, расчетливого продюсера спадала. Под ней открывался творец, одержимый своим искусством до состояния клинического безумия. Его бледные пальцы выбивали по пэдам сумасшедшие ломаные ритмы, а на губах появлялась едва заметная, почти хищная полуулыбка. В такие моменты До Дже видела в нем не мультимиллионера, не глобальную суперзвезду с обложки Time, а того самого голодного, изломанного парня из Тэгу, который когда-то продавал свои гениальные биты за миску дешевой лапши. В его музыке, в тех грязных, тяжелых басах, которые он выкручивал на максимум, пульсировала та же самая сырая, кровоточащая тьма, которую До Дже носила в себе. Он прятал её за идеальными костюмами и многомиллионными контрактами, но она слышала её. Она узнавала эту боль. И это бесило её больше всего. Эта общая тьма тянула их друг к другу, как два мощных магнита с одинаковыми полюсами. Они сталкивались с грохотом и искрами, пытаясь уничтожить друг друга, потому что признать сходство означало показать уязвимость. А в их мире уязвимость была равна смерти. К середине недели напряжение в Genius Lab достигло критической массы. Это было чистое, концентрированное безумие. Среда, три часа ночи. Намджун уехал на экстренное совещание совета директоров, оставив их в студии вдвоем. Ошибка, достойная трибунала. До Дже сидела на кожаном диване, закинув ноги в тяжелых ботинках прямо на дорогой журнальный столик. Она специально царапала каблуком лакированное дерево, глядя в затылок Юнги. Он сводил её вокал для чернового демо, раз за разом прокручивая один и тот же квадрат. В студии пахло остывшим кофе, энергетиками и спертым воздухом, потому что ни один из них не соизволил открыть дверь для проветривания. — Твоя читка в конце такта съезжает, — глухо произнес Юнги, не поворачиваясь. — Ты глотаешь окончания. Это звучит не как стиль, а как дефект речи. Перепишем. До Дже шумно выдохнула, запрокинув голову на спинку дивана. — Я читала этот кусок сорок гребаных раз, Мин Юнги. Это называется офф-бит. Это Флоу. Но откуда тебе знать, ты же привык ровнять всех своих мальчиков под метроном, чтобы девочки-подростки могли хлопать в такт, не сбиваясь! Скрип его кресла в ночной тишине прозвучал как выстрел. Юнги медленно развернулся. Его глаза, обведенные темными тенями от недосыпа, были черными и опасными. Он стянул с головы шапку, отбросил её на пульт и зарылся рукой в растрепанные черные волосы. — Твой офф-бит звучит как предсмертные хрипы астматика, — ледяным тоном парировал он. — Ты думаешь, небрежность делает тебя крутой? Делает тебя «трушной»? Нет, Джей-Джей. Она делает тебя ленивой. Иди в кабину. — Пошел к черту, — она скрестила руки на груди, упрямо вздернув подбородок. — Я не буду это переписывать. Это идеальный дубль. Юнги поднялся. Он двигался медленно, по-кошачьи плавно, но в каждом его шаге чувствовалась скрытая угроза. Он подошел к дивану и остановился прямо перед ней. До Дже не убрала ноги со стола, вынуждая его стоять вплотную к её ботинкам. — В моей студии, — его голос упал до угрожающего шепота, — нет слова «нет». В моей студии есть только два варианта: либо ты делаешь так, как я говорю, и мы создаем шедевр, либо ты выметаешься на улицу и продолжаешь читать свой мусор для крыс в подворотнях. Выбирай. Она смотрела на него снизу вверх. Ее сердце билось так сильно, что отдавалось в горле. В этом мужчине было столько давящей власти, что любой другой на ее месте уже давно сломался бы, извиняясь. Но До Дже питалась этой агрессией. Она подалась вперед, опираясь локтями о колени, сокращая расстояние между ними. — А может, ты просто боишься? — прошипела она, глядя прямо в его темные зрачки. — Боишься оставить в треке хоть каплю настоящей, неконтролируемой жизни? Боишься, что если этот трек выйдет таким, какой он есть — грязным, злым, несовершенным — твои боссы сверху оторвут тебе голову? Ты не продюсер, Юнги. Ты контролер качества на конвейере. И вот тогда сверкнула искра. Лицо Юнги исказилось. Это была доля секунды, мимолетная вспышка чистой ярости, смешанной с чем-то еще. Он резко наклонился вперед, упираясь руками в спинку дивана по обе стороны от её головы. До Дже оказалась в ловушке из его рук и его тяжелого, сбившегося дыхания. От него пахло черным кофе и мужским парфюмом с нотами сандала — запах, который въедался в подкорку. Она инстинктивно вжалась в диван, но глаз не отвела. Их лица оказались так близко, что она могла пересчитать все его ресницы. Она видела, как пульсирует венка на его шее, прямо над воротником черной футболки. Она видела, как тяжело вздымается его грудь, как напряжены линии его челюсти, словно он сдерживал слова, способные стереть ее в порошок. Между ними повисла тишина, тяжелая, как предгрозовое небо. Это было физически ощутимое притяжение, токсичное и дикое. В эту секунду они были не продюсером и стажером. Они были двумя хищниками, запертыми в одной клетке, пытающимися перегрызть друг другу глотки за право доминировать. Взгляд Юнги скользнул ниже её глаз. На какую-то долю секунды, микроскопическое мгновение, которое До Дже могла бы списать на галлюцинацию от недосыпа, его глаза остановились на её губах. Затем он резко отшатнулся, словно обжегшись. Наваждение спало. Маска холодного ублюдка, на мгновение треснувшая по швам, с щелчком вернулась на место. Он отвернулся, провел рукой по лицу, стирая остатки ярости, и тяжело опустился обратно в свое кресло перед пультами. — Иди в кабину, — бросил он хрипло, уставившись в мониторы. — Мы пишем этот кусок. С твоим офф-битом. Если на сведении это будет звучать как дерьмо, ты перепишешь весь трек с нуля под ровный клик. До Дже медленно выдохнула, чувствуя, как дрожат колени. Она одержала маленькую победу, но почему-то чувствовала себя так, словно пробежала марафон. Она молча встала, поправила футболку и пошла в вокальную кабину, закрыв за собой тяжелую звукоизоляционную дверь. Когда она надела наушники и услышала в них холодный голос Юнги «Пишем», она закрыла глаза. И выдала такой дубль, от которого по спине бежали мурашки. Это было грязно, честно и безупречно. Она вложила в эти строки всю свою злость на него, на себя, на этот стерильный мир. Когда она закончила, в наушниках долго стояла тишина. Затем Юнги сухо произнес: «Сохранил. На сегодня всё». Четверг начался с того, что До Дже впервые осознала истинные масштабы машины, в которую попала. Утро выдалось серым, Сеул тонул в мелком, моросящем дожде. До Дже пришла в агентство раньше обычного, потому что в её тесной съемной квартирке прорвало трубу, и находиться там было невозможно. Она бродила по лабиринтам HYBE, держа в руке стакан дешевого черного кофе из автомата, и просто наблюдала. Она проходила мимо танцевальных залов с прозрачными стенами. Внутри, под безжалостным неоновым светом, десятки подростков двигались синхронно, как армия роботов. Сквозь стекло не было слышно музыки, только ритмичный, тяжелый топот кроссовок по паркету. До Дже остановилась у одного из залов. Девушки внутри выглядели изможденными. Их лица блестели от пота, на ком-то были надеты утяжелители. Тренер, высокий мужчина с безжалостным лицом, бил палкой по полу, задавая ритм, и орал что-то, от чего девушки вздрагивали, но продолжали танцевать, стиснув зубы. Одна из них, совсем худенькая, с пепельными волосами, оступилась и упала. Тренер даже не остановил музыку. Девушка мгновенно вскочила, низко кланяясь, ее плечи тряслись от беззвучных рыданий, но она снова встала в строй. До Дже почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она вспомнила улицы Лос-Анджелеса. Да, там было опасно. Там можно было получить нож под ребро за неправильный взгляд или остаться без кроссовок в плохом районе. Но там была свобода. Там люди бились за себя. Здесь же... здесь они добровольно отдавали себя в рабство ради призрачного шанса стать идолами. Ради того, чтобы их лица печатали на карточках, которые фанаты будут покупать за бешеные деньги. Отойдя от стекла, она свернула в зону отдыха и чуть не сбила с ног другую стажерку. Девочка лет шестнадцати стояла у вендингового автомата и ссмотрела на шоколадный батончик за стеклом. Взгляд у девчонки был такой, словно этот кусок дешевого пластикового шоколада с нугой был Святым Граалем. Ее живот издал жалобный, громкий урчащий звук, который эхом разнесся по пустому коридору. Стажерка испуганно оглянулась, увидела До Дже и тут же низко поклонилась, пряча покрасневшее лицо: — С-сонбэним, простите! Она уже собиралась убежать, но До Дже перехватила ее за острый, как бритва, локоть. Девочка была легкой, как птица, почти невесомой. Под тонкой тренировочной кофтой прощупывались все кости. — Эй, расслабься, — хрипло сказала До Дже, отпуская ее. Она подошла к автомату, достала из кармана своих широких штанов смятую купюру, расправила ее и сунула в купюроприемник. Нажала на кнопку. Тяжелый батончик с глухим стуком упал в лоток. До Дже достала его и бросила девчонке. Та поймала его на лету, но смотрела на шоколад так, словно это была граната с выдернутой чекой. — Ешь, — приказала До Дже. — М-мне нельзя, сонбэним. У нас взвешивание через час. Если я наберу хоть сто грамм, меня исключат из дебютного состава... — в глазах стажерки стояли настоящие слезы. — Если ты упадешь в обморок на сцене, тебя тоже исключат, — отрезала До Дже. — Ешь. Скажешь, что это приказ твоего продюсера. Девочка дрожащими руками надорвала обертку и откусила крошечный кусочек. В ту же секунду из-за угла вырулила та самая менеджер по развитию артистов, в которую До Дже на днях запустила бумажным самолетиком. Увидев жующую стажерку, женщина пошла пятнами. — Пак Сумин! Что ты делаешь?! Ты хочешь вылететь из компании сегодня же?! Стажерка подавилась, шоколад выпал из ее рук. Она начала кланяться, захлебываясь извинениями, но До Дже спокойно шагнула вперед, заслоняя ее собой. При своем росте и в своих грубых ботинках на толстой подошве она возвышалась над миниатюрной менеджершей, как грозовая туча. — Она ест, потому что я ей велела, — голос До Дже был ровным, но в нем лязгнул металл уличных разборок. — У вас проблемы с этим, леди? — Вы... вы не имеете права вмешиваться в процесс подготовки трейни! — взвизгнула женщина, хотя и сделала шаг назад под тяжелым взглядом До Дже. — Вы здесь никто! Вы даже не дебютировали! Я доложу об этом руководству! — Докладывайте, — До Дже криво усмехнулась, надвигаясь на нее. — Доложите Бан Шихеку, доложите совету директоров. Скажите им, что сумасшедшая гёпо кормит их рабов шоколадом. А пока вы будете писать свой донос, запомните одну вещь: если я еще раз увижу, как ваши дети падают от истощения, я засуну этот вендинговый автомат вам прямо в... — До Дже. Достаточно. Глубокий, спокойный голос раздался откуда-то сбоку. До Дже обернулась. В дверях студии звукозаписи стоял Намджун. На нем был строгий черный водолазка и очки, в руках он держал планшет. Он не повышал голос, не хмурился, но от одной его интонации менеджерша вытянулась по струнке, а стажерка Пак Сумин, воспользовавшись моментом, растворилась в воздухе. — Господин Ким, она нарушает все протоколы... — начала было менеджер. — Я разберусь с этим, — мягко, но с абсолютной непререкаемостью перебил Намджун. — Можете идти. Женщина бросила на До Дже испепеляющий взгляд и, поклонившись Намджуну, быстро удалилась. До Дже фыркнула, засовывая руки в карманы. — Опять играешь в миротворца, RM? — с сарказмом бросила она. — Надо было дать мне договорить. Намджун тяжело вздохнул, снял очки и потер переносицу. — Зайди ко мне, Джей-Джей. Это не было просьбой. До Дже, хоть и собиралась огрызнуться, почему-то молча последовала за ним в его студию. Студия Намджуна "Rkive" кардинально отличалась от мрачной берлоги Юнги. Здесь было светло, уютно, пахло дорогим деревом, книгами и каким-то травяным чаем. На полках стояли коллекционные фигурки KAWS, а стены были увешаны картинами современных художников. Это было пространство эстета, мыслителя. Намджун указал ей на мягкое кресло, а сам прислонился к рабочему столу, скрестив руки на груди. Он долго молчал, изучая ее взглядом. В его глазах не было ни осуждения, ни злости. Только бесконечная, тяжелая усталость человека, который несет на своих плечах слишком много чужих судеб. — Ты думаешь, ты спасаешь их? — наконец спросил он на английском. Его акцент был безупречным, как у диктора CNN. — Я думаю, что морить детей голодом ради красивой картинки — это больное дерьмо, — отрезала До Дже. — Это индустрия. — Это рабство! — она всплеснула руками. — Вы все здесь притворяетесь, что делаете великое искусство, но на самом деле вы просто дрессируете их, как цирковых собачек. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. И ты, Намджун... ты стоишь на вершине этой пищевой цепи и позволяешь этому происходить. Намджун не шелохнулся. Он позволил ей выплеснуть свой яд, а затем тихо произнес: — Знаешь, в чем твоя проблема, До Дже? Ты смотришь на них сверху вниз. Ты считаешь себя лучше, потому что выросла на улицах, потому что читала рэп в грязных подвалах и дралась за свое место под солнцем. Ты думаешь, твоя борьба настоящая, а их — пластиковая. Он оттолкнулся от стола и подошел ближе, нависая над ней, но без агрессии Юнги, а с давящим авторитетом лидера. — Эти девочки и мальчики, которых ты так жалеешь и презираешь одновременно, обладают железной волей, которая тебе и не снилась. Они ломают свои тела и психику не потому, что они рабы. А потому, что у них есть мечта. И они готовы платить за нее самую высокую цену. Ты гордишься своими шрамами из LA, но у каждого из них есть свои шрамы. Просто они носят их под идеальным макияжем. До Дже хотела возразить, но слова застряли в горле. Намджун бил точно в цель, препарируя её собственную гордыню. — Мы привезли тебя сюда не для того, чтобы ты ломала систему, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза. — Систему не сломать бунтом в коридоре или куском шоколада. Мы привезли тебя, потому что в тебе есть огонь, которого этой системе не хватает. Но если ты не научишься направлять этот огонь, если будешь просто плеваться кислотой во всех подряд... ты сгоришь сама. И мы не станем тебя спасать. Он замолчал, давая своим словам осесть в её голове. До Дже стиснула зубы. Она ненавидела, когда ей читали нотации, но отрицать правоту Намджуна было сложно. — А Юнги? — вдруг вырвалось у нее. — Он тоже пытается меня чему-то научить? Или ему просто нравится издеваться надо мной, заставляя переписывать идеальные куски? Губы Намджуна тронула легкая, почти незаметная улыбка. — Юнги... — он покачал головой. — Юнги не умеет учить. Юнги умеет только выковывать. Он видит в тебе кусок сырого металла. И он будет бить по тебе молотом до тех пор, пока ты не превратишься в катану, способную разрезать этот мир пополам. Или пока ты не треснешь. — Я не тресну. — Тогда докажи это ему в студии, а не мне в коридорах. Остаток дня До Дже провела в состоянии сжатой пружины. Слова Намджуна крутились в голове на репите, смешиваясь с воспоминаниями о холодном, пронизывающем взгляде Юнги. Она заперлась в пустой комнате для написания текстов, обложилась блокнотами и включила бит, над которым они работали накануне. Это был тяжелый, тягучий инструментал. Басы в нем были такими глубокими, что вибрировали в грудной клетке, а на фоне звучал искаженный, почти потусторонний семпл корейского традиционного инструмента — каягыма. Это был фирменный почерк Юнги: смесь восточной меланхолии и западной, грязной агрессии. Она писала. Зачеркивала, рвала страницы, писала снова. Она хотела создать текст, который заставит этого высокомерного ублюдка заткнуться. Текст, который будет кровоточить правдой. Она вспомнила мать, ее пустые глаза под кайфом. Вспомнила ночь, когда ей пришлось спать на автобусной остановке под дождем. Вспомнила первый раз, когда взяла в руки микрофон, и то чувство абсолютной власти над толпой, которое заменило ей любовь и дом. К вечеру пятницы напряжение между ней и ее продюсерами можно было продавать на развес. Начинались выходные, но в HYBE никто не знал значения этого слова. Genius Lab светилась синим неоном в темноте коридора, как маяк или, скорее, как приманка для глубоководных рыб. Когда До Дже вошла в студию, Юнги был один. Намджун улетел в Японию на какие-то промо-мероприятия, оставив их наедине с недописанным треком. Юнги сидел в своем привычном кресле, откинув голову на спинку. Глаза закрыты, на ушах огромные студийные мониторные наушники. Он даже не шелохнулся, когда дверь лязгнула за её спиной. Только по легкому постукиванию его пальцев по подлокотнику было ясно, что он не спит. Она молча прошла к дивану и бросила на него свой рюкзак. — Текст готов? — спросил он, не открывая глаз. Голос был хриплым, уставшим. — Готов. — В кабину. Никаких «привет», никаких обсуждений. Сухая, механическая коммуникация. Но До Дже чувствовала, как воздух в комнате сгущается. Она взяла листок со своими каракулями, вошла в вокальную кабину, надела наушники и пододвинула микрофон. — Запускай, — сказала она. Бит ударил по ушам. До Дже закрыла глаза, ловя ритм, сливаясь с ним. И когда подошла её очередь, она начала читать. Она не просто читала рэп. Она выплевывала слова, как пули. Её голос был низким, с легкой хрипотцой, он рвал инструментал на куски, подчиняя его себе. Она рассказывала о грязи, о голоде, о фальшивых улыбках и пластиковых лицах. Это был дисс на всю их индустрию, на саму систему HYBE, и в то же время — это была глубоко личная, болезненная исповедь. Она читала, не открывая глаз, качаясь в такт, полностью отдавшись процессу. Когда бит затих, она тяжело дышала, чувствуя, как по виску скатывается капля пота. В наушниках было тихо. Секунда. Две. Пять. До Дже открыла глаза и посмотрела сквозь стекло на Юнги. Он сидел ровно. Он смотрел прямо на нее. Его лицо было бледным, как бумага, а в глазах горел тот самый темный, маниакальный огонь, который она видела всего пару раз. Он медленно снял наушники. Нажал кнопку интеркома. — Выйди. Сюда. До Дже вышла из кабины, сжимая в руке скомканный листок с текстом. Она подошла к его пульту. Сердце колотилось в горле. Она знала, что дубль был идеальным. Она знала, что уничтожила этот бит. Юнги смотрел на монитор, где отображалась звуковая волна её голоса. Затем он медленно перевел взгляд на нее. — Это было... — он сделал паузу, его кадык дернулся. — Это было разрушительно. До Дже ухмыльнулась, чувствуя, как внутри разливается сладкое чувство триумфа. — Я же говорила. Мой флоу... — Но мы это не возьмем, — резко оборвал он, нажимая несколько клавиш. Звуковая дорожка на экране мигнула и исчезла. Улыбка сползла с лица До Дже. — Что ты сделал? — Я удалил дубль, — спокойно ответил Юнги, откидываясь на спинку кресла. Кровь бросилась До Дже в голову с такой силой, что в ушах зазвенело. — Ты... удалил?! — она шагнула к нему, ее голос сорвался на крик. — Это был лучший тейк в моей гребаной жизни! Это было искусство, ты, больной ублюдок! Почему?! Юнги не дрогнул. Он смотрел на её ярость с пугающим спокойствием. — Потому что это не то, что нам нужно для дебюта. Ты читаешь так, словно хочешь убить слушателя. В этом треке слишком много тебя, До Дже. Слишком много твоей калифорнийской грязи. Корейский рынок не схавает эту агрессию. Они испугаются тебя. Ты должна звучать жестко, но привлекательно. А это... — он пренебрежительно махнул рукой в сторону экрана. — Это звучит как вой бродячей собаки. Внутри До Дже что-то оборвалось. Все слова Намджуна о том, что Юнги «выковывает» её, разлетелись в пыль. Он не выковывал её. Он хотел её кастрировать. Хотел надеть на неё розовый ошейник с шипами и продавать как «бунтарку», предварительно вырвав ей клыки. Буря, которая копилась в ней всю эту неделю, вырвалась наружу. Безумие, о котором шептались в коридорах, накрыло её с головой. Она схватила со стола его пустую кружку из-под кофе и с силой швырнула ее в стену. Керамика разлетелась на сотни осколков с оглушительным грохотом. Юнги даже не моргнул, хотя один из осколков пролетел в миллиметре от его щеки. — Вы все здесь — жалкие, трусливые лицемеры! — заорала она, опираясь обеими руками на его стол, нависая над пультами. — Вы притащили меня сюда, обещали свободу, а теперь пытаетесь запихнуть меня в свои ебучие пластиковые формочки для печенья! Я не буду вашей куклой, Мин Юнги! Я лучше вернусь на улицу, чем позволю тебе вырезать мне душу ради места в чарте Melon! Юнги медленно поднялся. Атмосфера в студии мгновенно изменилась. Если до этого в воздухе пахло грозой, то теперь запахло чистым, неразбавленным озоном перед ударом молнии. Он был ниже Намджуна, не такой широкоплечий, но сейчас от него исходила такая темная, первобытная энергия, что До Дже инстинктивно захотелось сделать шаг назад. Но она осталась на месте. Он обошел стол. Они оказались лицом к лицу, в центре комнаты, отрезанные от всего мира толстыми звукоизоляционными стенами. — Ты думаешь, ты единственная, кто знает, что такое боль? — его голос был тихим, но он резал, как стекло. — Ты думаешь, ты одна здесь "трушная", потому что спала на вокзалах? Я блевал кровью в туалетах этого здания. Я продал свою молодость, свое здоровье и свою психику, чтобы получить право сидеть за этим пультом и решать, что услышит мир, а что нет. Он сделал шаг к ней. До Дже не отступила, хотя ее спина уже почти касалась дивана. — Искусство — это не просто выблевать свои эмоции в микрофон, Джей-Джей. Искусство — это заставить миллионы людей почувствовать твою боль, не распугав их при этом. Ты должна завернуть свое стекло в бархат. Иначе они просто пройдут мимо. — Бархат — это для трусов, — выплюнула она ему в лицо. Глаза Юнги сузились. В них вспыхнуло что-то дикое, неконтролируемое. То самое безумие, которое они делили на двоих. Он схватил её за плечи — жестко, больно, его пальцы впились в её ключицы через тонкую ткань футболки. До Дже ахнула, попыталась вырваться, но он держал крепко, притягивая её к себе. — Я сделаю из тебя суперзвезду, хочешь ты этого или нет, — прошипел он, его лицо было так близко, что она чувствовала жар его кожи. — Я сломаю твой уличный гонор и соберу тебя заново. Ты будешь ненавидеть меня каждый день, но ты будешь сиять так ярко, что ослепишь их всех. — Отпусти меня, — прорычала она, ударив его кулаком в грудь. Он не отпустил. Наоборот, сжал пальцы еще сильнее. Их взгляды сцепились в смертельной хватке. Воздух между ними искрил, переполненный адреналином, яростью и чем-то еще... чем-то темным, запретным и невероятно магнетическим. Они тяжело дышали, грудь к груди, как два бойца на ринге, которые слишком устали, чтобы бить, но слишком горды, чтобы упасть. До Дже смотрела на его губы. Она видела, как они сжаты в тонкую линию. Она чувствовала его запах — кофе, табак и чистая мужская агрессия. В ее голове мелькнула совершенно сумасшедшая, самоубийственная мысль: что будет, если она сейчас подастся вперед и поцелует его? Ударит ли он ее? Или ответит так же жестко, стирая в кровь её собственные губы? Это напряжение было невыносимым. Оно сводило с ума. Именно тогда, когда казалось, что эта натянутая струна вот-вот лопнет, дверь студии тихо открылась. Они отскочили друг от друга, как ошпаренные. Юнги отвернулся, тяжело дыша, проводя рукой по волосам. До Дже отступила к дивану, пытаясь унять бешеный стук сердца. На пороге стоял Намджун. Он вернулся раньше. Его взгляд скользнул по разбитой кружке на полу, по тяжело дышащему Юнги, по растрепанной, красной До Дже. Он всё понял. Его глаза потемнели, но лицо осталось невозмутимым. — Я прервал что-то важное? — ровно спросил лидер. — Мы закончили, — хрипло бросил Юнги, садясь обратно за пульт и утыкаясь в мониторы. — Она не тянет. До Дже стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я не тяну? — прошипела она. — Это ты струсил, Мин Юнги. Она схватила свой рюкзак, задела плечом Намджуна и вылетела из студии в пустой коридор, чувствуя, как внутри неё бушует настоящий ураган. Суббота прошла как в тумане. До Дже избегала студии. Она бродила по Сеулу, теряясь в неоновых улицах Хондэ, слушая уличных музыкантов и чувствуя себя абсолютно, тотально одинокой. Она была чужой здесь. Чужой среди идеальных корейцев, чужой в HYBE, чужой для самой себя. Слова Юнги об удаленном дубле крутились в голове, отравляя её. Но к вечеру воскресенья она поняла: она не сдастся. Если он хочет войну, он получит войну. Она не позволит ему сломать её. Она заставит его принять её условия. В понедельник всё началось заново. Новый день, новый бит, новая битва. Она вошла в Genius Lab, готовая к худшему. Намджун уже сидел на диване с ноутбуком, а Юнги, как всегда, был за пультом. Когда она переступила порог, он даже не повернулся. Начиналась новая неделя. Но для них обоих было ясно: правила игры изменились. Искра была высечена, и теперь пожар был лишь вопросом времени.