Эффект Чонгука

Студия Намджуна, известная всему миру как RKive, разительно отличалась от всего, что До Дже успела увидеть в стерильном, футуристическом здании HYBE. Если коридоры компании напоминали космический корабль, а студия Юнги — мрачный бункер, пропитанный тяжелой энергетикой своего хозяина, то здесь было иначе. Это было убежище. Она сидела на мягком, глубоком кожаном диване, подтянув одну ногу к груди и обхватив колено руками. В комнате пахло дорогим деревом, старыми бумажными страницами, свежесваренным кофе и чем-то неуловимо успокаивающим — возможно, сандалом или ладаном. Приглушенный теплый свет струился от дизайнерских торшеров. Полки ломились от книг по философии, искусству и архитектуре. Везде, где только можно, стояли коллекционные фигурки KAWS, деревянные статуэтки и небольшие горшочки с тщательно ухоженными бонсай. До Дже провела пальцем по шву своих широких джинсов. Намджун написал ей сообщение десять минут назад, извинившись за задержку — его вызвали на срочное совещание с креативным директором. Он попросил её подождать внутри. И она ждала. Она была рада этой паузе. Ей нужно было время, чтобы перевести дух и упорядочить мысли, которые роились в голове, словно растревоженный улей. События в столовой всё ещё стояли перед глазами яркими, пульсирующими вспышками. Вкус того остро-сладкого красного соуса, кажется, навсегда въелся в её рецепторы. Но страшнее вкуса было воспоминание о глазах Юнги. То, как он смотрел на её губы. То, как расширились его зрачки, поглотив радужку. В этом взгляде не было продюсерской строгости. В нем было что-то дикое, первобытное, голодное. И это пугало До Дже до дрожи. Она выросла на улицах, где умение считывать язык тела было вопросом выживания. Она знала, как выглядят парни, которые хотят драки. Знала, как выглядят те, кто хочет просто использовать тебя. Но Юнги… Юнги был сложнее. Он словно пытался раздавить её своим авторитетом, сломать её броню, но при этом каждая их стычка искрила так, что в воздухе пахло озоном. — Почему я так на него реагирую? — прошептала она в пустоту уютной студии, откидывая голову на спинку дивана и глядя на деревянные панели потолка. Он был прав, ударив по самому больному. «Ты до одури боишься, что если тебя отмыть и причесать, под этой броней не останется ничего настоящего». До Дже зажмурилась. Слова Мин Юнги вонзились в неё, как отравленные дротики. Её гнев, её уличный флоу, её агрессия — всё это было её щитом. Там, в Лос-Анджелесе, среди разбитых витрин и исписанных баллончиками стен, этот щит берег её от того, чтобы не быть растоптанной. Если она перестанет рычать, если она смягчится, позволит им сделать из себя гламурную поп-принцессу, поющую о первой любви под синтетические биты… Кем она станет? Пустышкой. Очередным айдолом, который улыбается по команде менеджера и плачет от истощения в туалете. Она не могла этого позволить. До Дже сжала руки в кулаки. Сегодня вечером в вокальной будке она покажет ему. Она выплюнет свои тексты так, что у него заложат уши. Она докажет, что её боль — это не истерика, а искусство. Щелчок тяжелой звукоизоляционной двери вырвал её из раздумий. До Дже напряглась, ожидая увидеть высокого лидера группы, но вместо него в студию буквально влетел ураган. Дверь распахнулась с такой силой, что чуть не ударилась о стену. На пороге появился Чон Чонгук. На нем были безразмерные черные карго, огромная футболка, открывающая полностью забитую татуировками правую руку, и панама, надвинутая на глаза. В одной руке он держал стакан с ледяным американо, в другой — телефон. Он шагнул внутрь и резко замер, увидев её на диване. До Дже настороженно застыла, не меняя позы. Они смотрели друг на друга секунды три. Чонгук моргнул своими огромными, по-настоящему оленьими глазами, в которых не было ни капли той тяжелой, давящей тьмы, что всегда сопровождала Юнги. В отличие от Шуги, у Чонгука, казалось, вообще отсутствовало понятие личных границ или неловкости. Его удивление длилось ровно мгновение, после чего его лицо озарилось широкой, искренней улыбкой, от которой в уголках глаз собрались морщинки. — О! Джей-Джей! — воскликнул он так радостно, будто встретил старую школьную подругу, а не девчонку, которая пару часов назад устроила скандал за их обеденным столом. Он решительно зашагал к дивану. До Дже инстинктивно напряглась, ожидая, что он займет кресло напротив или сядет на другой конец длинного дивана. Но Чонгук, абсолютно игнорируя невидимые барьеры приличия, плюхнулся прямо рядом с ней. Точнее, он запрыгнул на широкий кожаный подлокотник дивана, оказавшись в непозволительной близости. Настолько близко, что До Дже почувствовала запах его парфюма — что-то свежее, с нотками хлопка и легкого мускуса, смешанное с запахом кофе. — Намджун-хён задерживается? — спросил он, отпивая ледяной напиток и болтая ногой в массивном ботинке. — Да. Сказал подождать, — сухо ответила До Дже, чуть отодвигаясь. Её личное пространство в радиусе метра обычно было заминировано. Но Чонгук, казалось, был слеп к её колючкам. Он наклонил голову набок, и его взгляд зацепился за её обнаженное предплечье. До Дже, которой было жарко, сняла свой винтажный бомбер еще десять минут назад, оставшись в черной майке-алкоголичке. На её правой руке, чуть ниже локтя, красовалась детально проработанная татуировка: классическая аудиокассета, из которой вытягивалась магнитофонная лента, сплетающаяся в колючую проволоку. Глаза макнэ загорелись. Он подался вперед. — Вау, это олдскул? — Чонгук протянул руку и без малейшего стеснения провел подушечками пальцев по её предплечью, прямо по рисунку. До Дже вздрогнула. Ее тело, привыкшее к тому, что любое внезапное прикосновение — это угроза, рефлекторно напряглось. Но в прикосновении Чонгука не было абсолютно ничего угрожающего. В нем не было сального подтекста, не было попытки доминировать или флиртовать. Это было чистое, щенячье, нефильтрованное восхищение. Он трогал её татуировку так же, как ребенок трогает новую игрушку — с восторгом исследователя. Его пальцы были теплыми, с чуть грубоватыми мозолями — очевидно, от штанги в тренажерном зале. — Била в Штатах? Тонкие линии очень крутые, — продолжал он, не убирая руки, а затем перевернул свое собственное предплечье, демонстрируя тигровую лилию и сложную вязь рисунков на своей коже. — У нас тут с мастерами беда из-за цензуры, но я своего нашел. Долго заживало? Тень выглядит так, будто били магнумом. До Дже медленно выдохнула. Защитный барьер, который она возвела в столовой, дал трещину. С этим парнем было невозможно играть в жесткого гангстера. Он обезоруживал своей искренностью. — Да, в Эл-Эй, — ответила она, голос стал чуть мягче. — В подпольном салоне в Инглвуде. Мастер был старым латиноамериканцем, который слушал только Тупака и пил текилу вместо воды. Боль была адская, но оно того стоило. Кассета — это символ. Музыка, которая связывает, и проволока — потому что музыка иногда душит. Чонгук округлил губы в беззвучном «О». — Это глубоко. Мне нравится. — Он наконец убрал руку и сделал еще один глоток кофе, громко грызя лед. — А я вот набил микрофон. Потому что если у меня забрать микрофон, я даже не знаю, кто я такой. В его словах прозвучала такая простая, но пугающе честная уязвимость, что До Дже посмотрела на него по-новому. Перед ней сидела мировая суперзвезда, парень, чьи плакаты висят в спальнях миллионов девушек, а он рассуждал о потере идентичности с той же детской прямотой, с какой спрашивал о татуировках. — Ты любишь олдскул? Тупака? — вдруг спросил он, его глаза снова вспыхнули азартом. — Я на нем выросла, — усмехнулась До Дже. — Моя мать включала «California Love», пока готовила завтрак. Я знала наизусть весь альбом «All Eyez on Me» раньше, чем научилась умножать дроби. — Да ладно! — Чонгук чуть не выронил стакан. — А Wu-Tang? — «C.R.E.A.M.» — это моя религия, Чон. Чонгук издал восторженный звук, ударив свободной рукой по своему колену. Они моментально поймали общий вайб. Это было похоже на щелчок тумблера. Напряжение, сковывавшее До Дже с самого прилета в Сеул, начало таять. Всего через пять минут они уже не были трейни-бунтаркой и золотым айдолом. Они были просто двумя молодыми людьми, больными одной музыкой. Чонгук оказался не просто слушателем; он понимал ритм на молекулярном уровне. Они начали обсуждать эволюцию битов, переход от аналогового звучания 90-х к современному цифровому трэпу. До Дже рассказывала ему о подвальных баттлах в Комптоне, о том, как парни отбивали ритм по мусорным бакам, если ломался магнитофон. Чонгук слушал её, буквально раскрыв рот, его глаза сияли. — Это так круто, — протянул он. — У нас было по-другому. Мы тоже спали в крошечной комнате, делили одну порцию лапши на семерых и читали рэп, но это был андеграунд Сеула. Другие правила, другая грязь. Но злость… злость, наверное, везде одинаковая. До Дже кивнула, чувствуя укол эмпатии. — Злость — лучшее топливо, — тихо сказала она. — Но Юнги... — она запнулась, произнеся его имя. Одно только воспоминание о продюсере заставило пульс ускориться. — Юнги считает, что моя злость — это просто неконтролируемая истерика. При упоминании старшего мембера Чонгук усмехнулся, покачав головой. Он отставил пустой стакан на журнальный столик и поудобнее устроился на подлокотнике, свесив ноги. — Шуга-хён сложный, — протянул Чонгук, его голос стал чуть серьезнее, но в нем звучала глубокая, искренняя привязанность. — Он никогда не говорит то, что ты хочешь услышать. Он говорит то, что тебе нужно услышать, даже если это звучит как пощечина. — Мне не нужны его пощечины, — огрызнулась До Дже, инстинктивно ощетинившись. — Мне нужно, чтобы он не пытался переделать мой голос под стандарты тиктока. Чонгук тихо рассмеялся, и этот смех был похож на звон колокольчика — чистый и лишенный насмешки. — Знаешь, почему он так взбесился на обеде? И почему он так давит на тебя в студии? — Потому что у него комплекс бога и мания контроля? — едко парировала девушка. — Потому что ты — это он, — просто ответил Чонгук. До Дже опешила. Она уставилась на макнэ, готовясь выдать гневную тираду, но Чонгук поднял руку, останавливая её. — Я серьезно, Джей-Джей. Когда хён только пришел в компанию, он был точно таким же диким котом, как и ты. Он ненавидел систему. Он ненавидел, когда ему указывали, как писать лирику. Он спал в студии, питался рамёном и был готов перегрызть глотку любому, кто скажет, что его рэп недостаточно «айдольский». Он пришел из жесткого андеграунда Тэгу. У него были разбиты плечи от аварий на мотоцикле, когда он подрабатывал курьером, и куча демонов в голове. Чонгук посмотрел на свои руки, перебирая серебряные кольца на пальцах. — Когда он смотрит на тебя, он видит то же самое пламя. И он бьет по тебе так сильно не для того, чтобы потушить его. Он бьет по тебе, чтобы выковать из этого пламени сталь. Он хочет, чтобы ты научилась управлять этим огнем, а не просто сжигала всё вокруг. И, если честно… — Чонгук лукаво прищурился, — я думаю, ему чертовски нравится, что ты огрызаешься. Никто в этой компании не смеет разговаривать с ним так, как ты. Даже Намджун-хён иногда предпочитает промолчать. А ты просто берешь и бросаешь гранату. Слова Чонгука повисли в воздухе. До Дже почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Неужели этот ледяной, высокомерный продюсер действительно прошел через то же дерьмо, что и она? Неужели за его холодным фасадом скрывается та же паника и боль, которую она прячет за своей агрессией? Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Нет. Она не позволит себе жалеть его или оправдывать. — Ладно, философ, — хмыкнула она, меняя тему. — Раз уж мы выяснили, что у нас одинаковые психологические травмы, скажи мне вот что: ты действительно так хорош в баскетболе, как болтают стажеры, или это пиар-ход компании? Глаза Чонгука комично расширились, а затем он расплылся в такой самодовольной улыбке, что До Дже невольно прыснула. — Пиар-ход?! — возмутился он, картинно хватаясь за сердце. — Эй, девчонка из Эл-Эй, ты сомневаешься в золотом макнэ? Да я порву тебя на корте в один счет! Я могу закинуть трехочковый с закрытыми глазами. — Мечтай, Чон, — рассмеялась До Дже. Это был первый раз за долгие месяцы, когда её смех был по-настоящему легким, без сарказма и яда. — Я выросла на стритбольных площадках Венис-Бич. Там такие сладкие мальчики, как ты, плачут и просятся к маме после первой же четверти. Я сделаю кроссовер, и твои дорогие кроссовки останутся на паркете без тебя. — Ах так?! — Чонгук вскочил с подлокотника дивана, принимая боксерскую стойку и в шутку нанося пару легких джебов по воздуху перед её лицом. — Вызов принят! Завтра вечером. Зал на минус втором. Проигравший покупает победителю мясо на неделю. И я ем много, предупреждаю. — Договорились. Готовь кредитку, потому что я люблю дорогую говядину, — До Дже улыбнулась во весь рот, глядя на его ребячество. Чонгук, смеясь, плюхнулся обратно на диван, но на этот раз не на подлокотник, а прямо рядом с ней. Пространство между ними исчезло. В порыве искреннего веселья и внезапно вспыхнувшего товарищества, он, не задумываясь, закинул свою тяжелую, мускулистую руку ей на плечи. Это движение было настолько естественным, по-братски уютным, что До Дже даже не дернулась. Рука Чонгука была теплой и тяжелой. Он притянул её чуть ближе к себе, смеясь над её шуткой про говядину. Его лицо было совсем близко, она видела крошечный шрам на его щеке и россыпь родинок. — Знаешь, — сказал Чонгук, всё ещё улыбаясь и не убирая руку с её плеч, — а ты классная, Джей-Джей. Хёны думали, что ты просто проблемная заноза, но ты нормальная. С тобой весело. До Дже почувствовала, как краска приливает к щекам. Ей редко говорили комплименты, которые не касались её флоу или внешности. Это было простое человеческое признание. Она расслабилась, откидываясь на спинку дивана, позволяя руке Чонгука покоиться на своих плечах. В этот момент, в этой уютной студии, залитой теплым светом, смеясь вместе с самым популярным парнем на планете, До Дже впервые почувствовала, что, возможно, в этом безумном мире K-pop у неё действительно может появиться друг. — Ты тоже ничего, Чонгук-а, — ответила она, копируя корейское обращение, которое слышала от других, и легко толкнула его в бок. — Хотя твой вкус на худи вызывает у меня вопросы. Чонгук громко, заливисто расхохотался, откидывая голову назад. Его смех заполнил всю студию, отражаясь от деревянных панелей. Именно в этот момент массивная дверь студии RKive распахнулась. Звука шагов не было. Просто внезапно смех Чонгука оборвался, словно кто-то перерезал провод. Воздух в комнате мгновенно потяжелел, температура, казалось, упала на десяток градусов. До Дже повернула голову. В дверях стоял Юнги. Он был одет во всё черное — те же мешковатые штаны и оверсайз-футболка, что и на обеде. Но сейчас на нем не было кепки. Его черные волосы находились в легком беспорядке, спадая на лоб и подчеркивая мертвенную бледность лица. Юнги не прошел внутрь. Он стоял на пороге, держась одной рукой за ручку двери, а второй упираясь в дверной косяк. Его грудь тяжело вздымалась, словно он бежал по коридорам. Но страшным было не его появление. Страшным было его лицо. Глаза Юнги, темные, непроницаемые, как обсидиан, были прикованы к дивану. Точнее — к руке Чонгука, которая всё ещё по-хозяйски, уютно лежала на плечах До Дже. Затем его взгляд скользнул по их лицам: по всё ещё сохранившейся улыбке Чонгука, по расслабленной позе До Дже, по тому, как близко друг к другу они сидели. До Дже видела, как в глазах продюсера вспыхнуло что-то темное, обжигающее, токсичное. Это было похоже на ядерную реакцию, скрытую за толстым слоем свинца. Челюсть Юнги сжалась. Сжалась так сильно, что До Дже физически увидела, как острые желваки ходуном заходили под его бледной кожей. Мышцы на его шее натянулись, как стальные тросы. Пальцы, сжимавшие ручку двери, побелели от напряжения. Чонгук, мгновенно считав ауру старшего, рефлекторно убрал руку с плеч До Дже, словно обжегшись. Он выпрямился, его щенячья радость мгновенно испарилась, уступив место настороженности. — Х-хён? — неуверенно начал макнэ, переводя взгляд с Юнги на До Дже и обратно. — Намджун-хён просил… — Выйди, Чонгук, — голос Юнги был тихим. В нем не было крика. Но он был настолько холодным, настолько пропитанным угрозой, что по спине До Дже пробежал ледяной пот. Чонгук сглотнул. Он бросил на До Дже извиняющийся взгляд, молча поднялся с дивана и, обогнув Юнги по широкой дуге, быстро выскользнул в коридор. Они остались одни. Тишина в студии стала оглушительной. До Дже сидела на диване, чувствуя, как сердце снова начинает отбивать бешеный ритм о ребра. Вся расслабленность исчезла без следа. Она снова была в окопе. Она снова была под прицелом. Юнги медленно перевел взгляд на неё. Он не стал заходить в комнату. Он стоял там, в дверях, словно темный ангел мщения. В его глазах бурлила такая ярость, смешанная с чем-то невыносимо собственническим, что До Дже стало трудно дышать. Он видел их смеющимися. Видел их тактильными. Видел, как она подпустила кого-то другого в свое личное пространство — пространство, куда она не пускала его. Она вздернула подбородок, отказываясь отводить взгляд. Она хотела сказать что-то дерзкое, хотела напомнить ему о времени, но слова застряли в горле под тяжестью его взгляда. Желваки Юнги дернулись еще раз. Он посмотрел на часы на своем запястье, затем снова на нее. — Через пять минут чтобы была в моей вокальной будке, — сухо, с металлической резкостью бросил он. В его тоне не было места для возражений. Это был приказ. Не дожидаясь её ответа, не удостоив её больше ни единым взглядом, Юнги резко развернулся и ушел, с силой захлопнув за собой тяжелую дверь. Громкий хлопок эхом отскочил от стен RKive, оставив До Дже сидеть в полной тишине, с колотящимся сердцем и пониманием того, что сегодняшний вечер в студии Genius Lab превратится в настоящую войну. И, кажется, правила в этой войне только что изменились.