Столовая HYBE и чужие взгляды

Корпоративная столовая HYBE Entertainment, расположенная на одном из верхних этажей гигантского стеклянного монолита, меньше всего напоминала место, где люди просто принимают пищу. Для До Дже это пространство всегда казалось чем-то средним между стерильной лабораторией по выведению идеальных людей и подиумом, где каждый шаг оценивался невидимыми судьями. Здесь пахло органическим зеленым чаем, вареной куриной грудкой без соли, свежевыжатым соком из сельдерея и, едва уловимо, концентрированным, подавленным отчаянием. До Дже стояла посреди этого сияющего хромом и белым пластиком великолепия, держа в руках поднос, который выглядел как вызов всей системе здравоохранения Южной Кореи. На ее матовом черном подносе возвышалась гора самого вредного, самого калорийного и жирного мяса в кисло-сладком соусе, порция жареного риса, щедро политая кунжутным маслом, и банка ледяной колы — классической, с сахаром, а не той диетической дряни, которую здесь пили вместо воды. Она медленно шла между идеально симметричными рядами столов, её тяжелые ботинки на массивной подошве издавали глухой, ритмичный стук, который диссонировал с мягким шелестом кроссовок остальных присутствующих. До Дже с подносом еды ловила на себе презрительные, колючие взгляды трейни из женских групп. Они сидели стайками по четыре-пять человек, клевали свои микроскопические порции салатов без заправки и перешептывались, прикрывая рты идеальными, ухоженными ладошками с нюдовым маникюром. Их шепот был похож на змеиное шипение, сливающееся в единый фоновый гул. — Вы только посмотрите на неё... — донесся до неё обрывок фразы с ближайшего стола, за которым сидели девочки лет семнадцати, выглядевшие как ожившие фарфоровые куклы. — Этот ужасный маллет... Как будто её стригли тупыми ножницами в темноте. — А татуировки? Говорят, руководство в бешенстве. Как они собираются замазывать это дерьмо на трансляциях? Она выглядит как бандитка из подворотни. — Я слышала, она даже не кланяется менеджерам... До Дже сделала вид, что ей абсолютно плевать. Она чуть вздернула подбородок, поправляя воротник своего огромного, потертого винтажного бомбера, который висел на её худых плечах, как с чужого плеча. Её черные волосы, действительно выстриженные в небрежный, рваный маллет, падали на глаза. Рукава куртки были закатаны до локтей, обнажая предплечья, забитые плотным слоем чернил. На левой руке извивалась замысловатая змея, чья чешуя переходила в колючую проволоку, обвивающую запястье, — напоминание о тех днях, когда каждый её шаг был ограничен правилами улиц, где выживал сильнейший. На правом предплечье виднелась старая, слегка поплывшая по контуру надпись готическим шрифтом, набитая пьяным татуировщиком в подвале Венис-Бич за пару баксов и упаковку пива. Для этих тепличных девочек, чьим самым большим страхом было получить выговор за лишний миллиметр на талии, её чернила были клеймом маргинала. Для До Дже они были её броней. Её картой шрамов. Она крепче перехватила поднос, чувствуя, как внутри закипает глухая, привычная злость. Вся эта индустрия казалась ей огромным, блестящим фасадом, за которым пряталась чудовищная машина по перемалыванию детских душ. Она смотрела на их худые, почти прозрачные шеи, на их ввалившиеся щеки, тщательно замаскированные персиковыми румянами, и чувствовала странную смесь жалости и презрения. Они ненавидели её не за маллет и не за татуировки. Они ненавидели её за то, что она посмела прийти сюда со своими правилами. За то, что она ела этот чертов рис с мясом и не считала калории. За то, что она была живой, в то время как они медленно убивали себя ради призрачной мечты о дебюте. В Лос-Анджелесе еда была топливом. Если у тебя были деньги на мясо — ты ел мясо, потому что завтра этих денег могло не быть. Здесь же еда была врагом. До Дже обвела взглядом огромный зал, выискивая свободный, максимально изолированный столик. Ей хотелось просто забиться в угол, надеть наушники и отгородиться от этого шепота стеной из тяжелого баса. Но в этот момент гул в столовой неуловимо изменился. Шипение завистливых трейни резко стихло. Воздух словно наэлектризовался, атмосфера стала плотной, почти осязаемой. До Дже скосила глаза и поняла причину. В дальнем конце зала, в своеобразной VIP-зоне, отделенной от остального пространства декоративными перегородками из бамбука и матового стекла, сидели они. Боги этого Олимпа. Титаны, на чьих плечах держалась вся империя HYBE. BTS в полном составе обедали, и одно их присутствие заставляло всех остальных в помещении выпрямлять спины и втягивать животы. До Дже собиралась проскользнуть мимо, стараясь не привлекать внимания, но вдруг над бамбуковой перегородкой поднялась рука. — Эй! Джей-Джей! Глубокий, узнаваемый баритон Намджуна разрезал тишину, повисшую над столами трейни. Несколько десятков пар глаз мгновенно метнулись к До Дже, и в этих взглядах теперь читалась не просто неприязнь, а настоящая, жгучая, первобытная ненависть. Сам Ким Намджун, лидер нации, только что публично позвал какую-то безымянную стажерку с татуировками. Намджун встал, возвышаясь над столом, и приветливо помахал ей рукой, указывая на пустующее место рядом с собой. На нем был простой серый худи, очки в тонкой оправе съехали на нос, но даже в таком домашнем виде от него исходила аура абсолютной власти. До Дже мысленно выругалась. Меньше всего на свете ей хотелось сейчас становиться объектом всеобщего внимания. Но игнорировать прямое приглашение Намджуна было бы не просто грубостью, а открытым объявлением войны, чего она позволить себе не могла. Сжав челюсти, она развернулась и зашагала к их столу, чувствуя, как спину прожигают лазеры чужих взглядов. Когда она подошла ближе, разговоры за столом BTS стихли. Семь пар глаз скрестились на ней. До Дже знала их в лицо, естественно. Кто в этом мире их не знал? Но видеть их вот так, вблизи, без сценического макияжа, уставших, в повседневной одежде, жующих свой обед — было странно. Они казались... пугающе реальными. — Садись, — Намджун указал на стул напротив себя. — Ты выглядишь так, будто собираешься убить кого-нибудь этим подносом. — Я просто искала тихое место, — буркнула До Дже, со стуком опуская поднос на стол и отодвигая стул. — А тут, кажется, центр вселенной. За столом раздался смешок. Парень с широкими плечами и невероятно правильными, скульптурными чертами лица, сидевший слева от Намджуна, отложил палочки и уставился на её еду округлившимися глазами. Это был Ким Сокджин. До Дже знала, что он старший в группе и что буквально через пару месяцев он должен отправиться на обязательную военную службу. Его волосы уже были коротко подстрижены, что делало его лицо еще более выразительным. — Ого, — протянул Джин, кивая на её тарелку. — Я думал, наш стафф окончательно запретил жареную свинину в этом здании. Как тебе удалось пронести эту контрабанду мимо диетологов? — Я просто сказала женщине на раздаче, что если она даст мне салат, я съем ее саму, — ровно ответила До Дже, открывая банку с колой. Раздался громкий пшик, заставивший сидящего неподалеку Чонгука оторваться от своего телефона и заинтересованно поднять брови. Джин рассмеялся — громко, отрывисто, с характерным звуком, напоминающим скрип стеклоочистителей. Этот смех мгновенно разрядил обстановку. — А мне она нравится! — заявил Джин, поворачиваясь к Намджуну. Затем он снова перевел взгляд на До Дже, критически оглядывая её с ног до головы. Его взгляд задержался на её мешковатых, потертых карго-штанах со множеством карманов. — Но слушай, калифорнийка... ты вообще в курсе, что в этих штанах могут поместиться три таких, как ты? Ты слишком худая для таких вещей. У тебя ноги или китайские палочки для еды? Ешь мясо. Давай, не стесняйся. Тебе нужны силы, если ты хочешь выжить в подвалах этого агентства. Он бесцеремонно потянулся своими палочками к тарелке в центре стола, подхватил приличный кусок мраморной говядины, приготовленной на гриле, и шлепнул его прямо поверх риса До Дже. — Эй... — попыталась возмутиться она. — Ешь, я сказал, — безапелляционно перебил Джин, включая режим "старшего брата". — Мне скоро в армию, я должен быть уверен, что оставляю компанию в руках людей, которые не упадут в обморок от ветра. И вообще, почему ты не кланяешься? Я, между прочим, твой старший сонбэ! Он сказал это с такой преувеличенной, театральной строгостью, что До Дже, к своему собственному удивлению, почувствовала, как уголок её губ дернулся в полуулыбке. В этом парне не было ни капли той токсичной, давящей важности, которую излучали менеджеры. Он был искренним. — Простите, сонбэним, — она слегка наклонила голову, закидывая кусок говядины в рот. Мясо таяло на языке. — Спасибо за еду. — То-то же, — самодовольно кивнул Джин и вернулся к своему супу. До Дже начала есть, стараясь игнорировать тот факт, что за ней всё ещё наблюдают. Особенно пристальным был взгляд двух парней, сидевших напротив. Ким Тэхён и Пак Чимин. Они сидели плечом к плечу, перешептываясь и периодически бросая на неё оценивающие взгляды. В отличие от остальных, они не смотрели на её тарелку. Их внимание было приковано к её одежде. — Я тебе говорю, это оригинал, — тихо, но достаточно громко, чтобы она услышала, сказал Тэхён, кивая на её бомбер. На нем самом была шелковая рубашка с невероятным цветочным принтом, расстегнутая на пару верхних пуговиц. — Посмотри на потертости на локтях. И на патчи. Это же коллекция "Avirex" девяносто шестого года. Где ты его достала? До Дже подняла взгляд от риса, пережевывая еду. Тэхён смотрел на неё с искренним, почти детским любопытством. Рядом с ним Чимин, одетый в идеально сидящий черный свитер крупной вязки, изящно подпер подбородок рукой, его глаза-полумесяцы лукаво блестели. — В секонд-хенде на Мелроуз-авеню, — ответила она, проглатывая пищу. — Выменяла на две пары убитых "Джорданов" и полтинник баксов у одного парня, который утверждал, что в этой куртке умер какой-то байкер. Глаза Тэхёна расширились от восторга. — Серьезно? Вау. В этом есть своя эстетика. Гранж, смерть и винтаж. Идеальное сочетание. Продашь? Я дам тебе за него... — Тэ, прекрати скупать чужие вещи с трупов, — мягко перебил его Чимин, легко толкнув друга плечом, хотя сам не сводил глаз с До Дже. Его голос был высоким, мелодичным и удивительно успокаивающим. — Куртка классная. И татуировки тоже. Особенно та змея. Тебе не больно было бить на запястье? Там же одни вены. До Дже пожала плечами. — Смотря с чем сравнивать. Когда живешь на улице, боль от иголки — это самое меньшее, о чем ты беспокоишься. За столом повисла короткая, но ощутимая пауза. Это было не то, что обычно обсуждали айдолы за обедом. Слово "улица" в их мире ассоциировалось с клипами и концепт-фотографиями, а не с выживанием. Намджун чуть заметно нахмурился, перебирая палочками в тарелке. Джей-Хоуп, сидевший рядом с ним, перестал жевать и задумчиво посмотрел на До Дже. Даже Чонгук оторвался от телефона и внимательно на нее уставился, его большие круглые глаза выражали смесь удивления и уважения. И только один человек за этим столом никак не отреагировал. Юнги. Он сидел на самом краю стола, чуть поодаль от остальных, словно отделенный от них невидимым силовым полем. На нем была черная оверсайз-футболка, открывающая бледную кожу ключиц, и черная кепка, низко надвинутая на глаза. Он не проронил ни слова с тех пор, как До Дже подошла к столу. Он даже не смотрел на неё. Он ковырялся в своем салате с таким видом, будто это был пепел, а не еда, и периодически поглядывал в экран смартфона, лежащего рядом с тарелкой. Но До Дже не нужно было видеть его глаза, чтобы знать, что он наблюдает. Она кожей чувствовала его тяжелый, темный, давящий взгляд. Это было сродни физическому давлению. Каждое её движение, каждое слово, каждый вздох — всё это сканировалось им. Она вспомнила их последнюю встречу в студии. Ту искру, которая едва не подожгла комнату. Тот момент, когда они стояли в миллиметре друг от друга, дыша одним воздухом, балансируя на грани между ненавистью и чем-то куда более опасным. — Так как продвигается работа над дебютным треком? — спросил Джей-Хоуп, его яркая, солнечная улыбка немного разрядила обстановку. — Намджун-хён говорил, что у вас там жарко. До Дже медленно перевела взгляд на Намджуна. Тот невозмутимо пил воду, делая вид, что вопрос его не касается. — Жарко — это мягко сказано, — процедила До Дже, намеренно повысив голос, чтобы её услышал человек на краю стола. — Мы пытаемся найти компромисс. Но, кажется, мой продюсер предпочитает кастрировать мои тексты, чтобы они лучше звучали в ТикТоке. За столом снова повисла тишина. На этот раз — напряженная, звенящая. Джин поперхнулся супом и закашлялся. Чимин округлил глаза, переводя шокированный взгляд с До Дже на Юнги. Чонгук издал тихий звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок, и тут же получил пинок под столом от Намджуна. Юнги замер. Его палочки, державшие кусочек курицы, остановились на полпути ко рту. Он медленно положил их на край тарелки. Очень медленно. Он поднял голову. Кепка больше не скрывала его глаз. В них не было ярости, как в студии. В них был холодный, расчетливый мрак. — Твои тексты, — его голос был тихим, ровным, но от этой ровности по спине До Дже пробежал холодок, — нуждаются не в кастрации. Они нуждаются в структуре. То, что ты называешь "флоу", на самом деле — просто истерика под бит. Если ты хочешь читать истерику, иди в андеграунд. Но пока ты в этом здании, ты будешь делать музыку. Слова хлестали наотмашь. Мемберы переглянулись, атмосфера за столом стала такой тяжелой, что ее можно было резать ножом. Намджун тяжело вздохнул, явно готовясь вмешаться, но До Дже не собиралась отступать. — Музыку? — она криво усмехнулась, бросая свои палочки на поднос с громким стуком. — Ты называешь музыкой то вылизанное дерьмо, в которое ты пытаешься превратить мой вокал? Я выросла в культуре, где хип-хоп был голосом, а не продуктом. Вы здесь штампуете продукты. И ты злишься только потому, что я отказываюсь быть еще одной безликой куклой на твоем конвейере, PD-nim. Она произнесла последние слова с такой издевкой, что даже Тэхён поморщился. Юнги смотрел на неё, не моргая. Его челюсть была плотно сжата. В его взгляде читалась буря, которую он отчаянно пытался сдержать. Он смотрел на её лицо, на её вызывающе вздернутый подбородок. Джин, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля, попытался разрядить обстановку очередной шуткой. — Эй, ну вы чего, ребят? Мы же едим. Юнги-я, не будь таким строгим. Она только приехала. А ты, Джей-Джей, попробуй этот соус к мясу, он просто отвал башки... Джин пододвинул к ней небольшую пиалу с густым, темно-красным соусом. До Дже, не отрывая взгляда от Юнги, машинально макнула кусок мяса в соус и закинула в рот. Соус был острым, сладким и липким. Капля упала ей на большой палец. Всё ещё глядя Юнги прямо в глаза, бросая ему немой вызов, До Дже медленно поднесла палец к губам и слизала каплю соуса. Это было инстинктивное движение. В ней не было никакого скрытого подтекста, она просто не хотела испачкать штаны. Но в ту же секунду она поняла, какую ошибку совершила. Взгляд Юнги упал на её губы. Затем на её язык, слизывающий красную каплю. Зрачки Юнги расширились так, что радужка почти исчезла, превратив глаза в два черных, бездонных омута. Время за столом словно остановилось. До Дже почувствовала, как по позвоночнику скользнула горячая волна, а сердце пропустило удар, прежде чем забиться с удвоенной скоростью. В этом взгляде было всё: гнев, одержимость, ярость и что-то настолько первобытно-голодное, что у нее перехватило дыхание. Это был взгляд хищника, который увидел не просто добычу, а единственное, что способно утолить его жажду. Воздух между ними искрил, сжимаясь до такой плотности, что казалось — одно неверное слово, один лишний жест, и всё вокруг взорвется. Юнги резко, с шумом отодвинул стул. Звук ножек, царапнувших пол, прозвучал как выстрел. Мемберы вздрогнули. Он встал, возвышаясь над столом. Его грудь тяжело вздымалась. Он не сказал ни слова. Ни Намджуну, ни мемберам, ни тем более ей. Он просто развернулся и быстро, почти бегом, направился к выходу из столовой, оставив на столе свой недоеденный салат и забытый телефон. Тишина, повисшая за столом, была оглушительной. Шепот остальных трейни, который на время утих из-за присутствия BTS, снова начал набирать силу, теперь уже подогреваемый свежей драмой. До Дже сидела, не шевелясь. Её палец всё ещё был влажным от соуса, а во рту оставался острый, обжигающий язык привкус специй. Ей на долю секунды показалось, что он сейчас развернется и уйдет. Его тело было напряжено до предела, костяшки пальцев, сжимавших спинку стула, побелели. Воздух в столовой, казалось, можно было резать ножом. Но вместо этого Юнги медленно, словно преодолевая колоссальное внутреннее сопротивление, вернулся и опустился обратно на стул. Он надвинул козырек кепки еще ниже, пряча глаза, и скрестил руки на груди. Он не ушел. Но и не расслабился. Он превратился в сжатую пружину, готовую выстрелить в любой момент. Напряжение за столом было настолько густым, что даже всегда жизнерадостный Хосок на мгновение растерялся, переводя взгляд с Юнги на До Дже и обратно. — Ладно, — голос Намджуна прозвучал как удар гонга, возвращающий всех в реальность. Лидер BTS обладал невероятной способностью контролировать атмосферу в комнате одним лишь тембром своего голоса. — Оставим рабочие вопросы для студии. Мы здесь, чтобы поесть, а не устраивать рэп-баттл. Джей-Джей, ты уже видела новые тренировочные залы на минус третьем этаже? До Дже медленно выдохнула, чувствуя, как бешено колотящееся сердце постепенно возвращается к нормальному ритму. Она перевела взгляд на Намджуна. В его глазах не было осуждения, скорее — глубокий, аналитический интерес. Он смотрел на нее не как на дерзкую девчонку, а как на сложный механизм, который ему нужно было понять. — Видела, — коротко кивнула она, возвращаясь к своему рису. — Там столько зеркал, что можно сойти с ума. Такое чувство, что компания хочет, чтобы мы не просто танцевали, а ежесекундно ненавидели каждое свое несовершенство. Намджун усмехнулся, отпивая воду. — В этом и есть суть, — философски заметил он. — К-поп индустрия — это комната кривых зеркал. Если ты не научишься смотреть сквозь них, они сломают тебя еще до дебюта. Ты должна знать каждый свой угол, каждое движение, чтобы в итоге перестать о них думать. — Звучит как добровольная пытка, — хмыкнула До Дже. — Это она и есть, — тихо подал голос Чонгук. Младший участник группы смотрел на нее своими большими, темными глазами, в которых читался многолетний опыт выживания в этой самой мясорубке. — Но когда ты выходишь на сцену и слышишь толпу... ты понимаешь, ради чего были эти зеркала. До Дже посмотрела на него. Чонгуку было легко говорить. Он был золотым мальчиком, человеком, чье имя скандировали миллионы. А кто она? Безымянная трейни из Лос-Анджелеса, которую выдернули из привычной среды и бросили в этот стерильный аквариум, ожидая, что она отрастит блестящую чешую и начнет улыбаться по команде. Ее мысли невольно унеслись в прошлое, на залитые солнцем и пахнущие разогретым асфальтом улицы Венис-Бич. Как же далеко она сейчас была от дома. В Лос-Анджелесе не было зеркал. Там были только граффити на кирпичных стенах, запах дешевого фастфуда, марихуаны и океанского бриза. Ее детство не пахло органическим зеленым чаем. Оно пахло потом, пылью и опасностью. До Дже выросла в районе, где слабость была непозволительной роскошью. Ее мать работала на трех работах, чтобы оплачивать крошечную квартиру, а отца она видела лишь на старых, выцветших полароидах. Улица стала ее настоящей семьей, а хип-хоп — ее религией. Она помнила свои первые баттлы на импровизированных площадках под эстакадами. Ей было четырнадцать. Худющая, угловатая азиатская девчонка в безразмерных шмотках из благотворительных фондов. Местные парни смеялись над ней, пока она не брала в руки микрофон. Ее тексты были грязными, злыми, пропитанными болью и юношеским максимализмом. Она читала о том, что видела: о полицейских си ренах, разрывающих ночную тишину, о дилерах на углу, о пустых холодильниках и о том, как тяжело дышать, когда у тебя нет будущего. Там никто не считал калории и не проверял угол наклона при поклоне. Там уважали за флоу, за ритм, за жесткую правду, выплевываемую прямо в лицо. За то, что ты не ломаешься, когда жизнь бьет под дых. Звон столовых приборов выдернул её из воспоминаний. До Дже моргнула, фокусируя взгляд на лицах сидящих перед ней парней. Они тоже прошли через ад, она знала это. Знала их историю: от крошечного общежития, раздачи флаеров на улицах и презрения индустрии до мировых стадионов и статуса легенд. Может, именно поэтому она сейчас сидела за их столом, а не была с позором выдворена менеджерами. Они знали, каково это — быть голодными, злыми аутсайдерами, в которых никто не верит. — Там, откуда я родом, зеркала были только разбитые, — наконец ответила она Чонгуку. Её голос звучал тихо, но в нем лязгнул металл. — И мы не смотрели в них, чтобы найти несовершенства или отработать улыбку. Мы смотрели в них, чтобы убедиться, что еще живы. И я не собираюсь вымывать из себя эту жизнь только потому, что компания боится немного грязи под ногтями. За столом снова стало тихо. На этот раз это было не неловкое молчание, а тишина понимания. Намджун задумчиво потер подбородок, глядя на нее с возрастающим уважением. Тэхён перестал жевать, а в глазах Хосока мелькнула тень — он слишком хорошо знал, что такое танцевать, когда душа вывернута наизнанку. И тут Юнги усмехнулся. Это был короткий, сухой звук, лишенный всякого веселья, похожий на треск рвущейся бумаги. Он всё ещё сидел со скрещенными на груди руками, надвинув кепку на глаза, но теперь его поза не казалась отстраненной. Он был полностью здесь. — Грязь под ногтями — это не концепт, Джей-Джей, — произнес Юнги, не поднимая головы. Его голос был низким, тягучим и пробирающим до костей. — Это просто грязь. Ты путаешь искренность с небрежностью, а агрессию — с талантом. Он наконец поднял лицо. Из-под черного козырька на неё снова смотрели эти невыносимо темные глаза, сканирующие каждую её эмоцию. — Ты думаешь, что кричать о своей боли громче всех — это и есть искусство? — продолжил он, чеканя каждое слово. — Хочешь доказать, что твой уличный хип-хоп чего-то стоит в этих стенах? Докажи это в будке звукозаписи. Сделай так, чтобы твой текст резал без истерики. Напиши трек, который заставит меня заткнуться. А пока… пока ты просто бунтующий подросток, который до одури боится, что если его отмыть и причесать, под этой броней не останется ничего настоящего. Удар. Прямо под дых. До Дже стиснула зубы так, что свело скулы. Он бил безжалостно, бил по самому больному нерву — по её собственному, глубоко запрятанному страху оказаться пустышкой без своего спасительного гнева. Она резко отодвинула стул, звук снова резанул по ушам присутствующих, и вскочила на ноги. Подхватив поднос, на котором оставалась еще половина еды, она посмотрела на Юнги сверху вниз. Грудь её тяжело вздымалась, но лицо оставалось каменным. — Сегодня. Восемь вечера, — бросила она ледяным тоном, глядя прямо в его темные омуты. — В студии на пятом этаже. Приходи, PD-nim. И захвати с собой огнетушитель. Потому что я сожгу твой вылизанный бит дотла. Не дожидаясь ответа, До Дже развернулась на пятках. — Спасибо за обед, сонбэнимы, — бросила она через плечо остальным мемберам, даже не подумав поклониться, и зашагала прочь из VIP-зоны. Она шла по столовой, не обращая внимания на перешептывания и косые взгляды сотен стажеров. Её спина была неестественно прямой, а шаг — тяжелым и уверенным. Она чувствовала, как внутри пульсирует адреналин, смешанный с чистой, незамутненной яростью. За столом BTS Намджун проводил её взглядом, пока она не скрылась за дверями столовой. Затем он повернулся к Юнги. Рэпер медленно снял кепку, зарылся длинными пальцами в свои волосы и с шумом выдохнул. На его лице, до этого каменном и холодном, вдруг проступила едва заметная, кривая ухмылка. — Кажется, — протянул Чимин, аккуратно отпивая бульон, — наш хён наконец-то нашел себе достойную проблему на голову. — Это будет либо гениальный дебют, — вздохнул Джин, качая головой, — либо они там поубивают друг друга к концу недели. Ставлю на второе. Кто со мной? Юнги ничего не ответил. Он молча подтянул к себе брошенный телефон. На экране блокировки светилось время: 13:45. До восьми вечера оставалось чуть больше шести часов. И Юнги поймал себя на мысли, что впервые за очень долгое время он ждет вечера с нетерпением хищника, почуявшего кровь.