Безопасная гавань

Ночь опустилась на Сеул как тяжелый бархатный занавес, расшитый миллионами огней. Где-то далеко внизу, на улицах Йонсан-гу, текла нескончаемая река машин — красные стоп-сигналы и белые фары сплетались в светящиеся артерии огромного, никогда не спящего города. Гудели клаксоны, доносились приглушенные голоса с тротуаров, ветер лениво гонял где-то обрывки разговоров и запах жареной курицы из соседнего ресторана. Но здесь, на крыше здания HYBE, всё это казалось далеким, почти нереальным, как звук телевизора в соседней квартире. До Дже сидела на самом краю. Не в буквальном смысле — она устроилась на низком бетонном парапете, отделяющем техническую зону крыши от смотровой площадки, прижавшись спиной к холодной стене вентиляционной шахты. Её ноги в массивных ботинках Dr. Martens свисали вниз, болтаясь в воздухе. На ней была её любимая черная толстовка, на два размера больше, чем нужно — та самая, с дыркой на левом рукаве, которую она прожгла случайно еще в Лос-Анджелесе. Капюшон был накинут на голову, но карамельные волосы всё равно выбивались наружу, подхваченные ночным ветром, и хлестали её по щекам и шее. Во рту у неё был леденец. Клубничный, дешевый, из той самой круглой жестяной баночки, которую она купила в круглосуточном магазинчике на углу. Уже четвертый за этот вечер. Она агрессивно перекатывала его языком, потом с громким хрустом раскусывала пополам, разгрызала острыми зубами на мелкие сладкие осколки и тут же лезла в карман за следующим. Челюсти сводило от приторной сладости. Зубы, наверное, уже стонали в немом протесте. Но это было лучше, чем альтернатива. Альтернатива лежала в другом кармане её толстовки — нераспечатанная пачка Marlboro Red. Она купила её сегодня утром, в момент особой слабости, когда после очередной двенадцатичасовой смены в студии Юнги без единого слова бросил ей на колени распечатанный вокальный анализ с красными пометками: «Дыхание поверхностное. Связки зажаты. Ты куришь? Брось.» Не «пожалуйста, бросьте». Не «рекомендую отказаться». А короткое, рубленое, повелительное «брось», от которого у неё мгновенно вскипела кровь. Она курила восемь лет. Сначала чтобы казаться круче, потом — чтобы заглушить голод, потом — чтобы успокоить нервы, а в последние годы это превратилось в обыкновенную, скучную, въевшуюся в кости зависимость. И вот теперь какой-то надменный сеульский продюсер с ледяными глазами и руками пианиста одним росчерком пера приказывал ей перестать. Самое страшное было то, что она послушалась. До Дже зло хрустнула очередным леденцом, чувствуя, как осколок впивается в десну. Она послушалась не потому, что испугалась его. Она послушалась, потому что он был прав. После той ночи, когда она почти сорвалась — той ночи, когда она схватила его за футболку, и весь мир сжался до точки между их лицами, — что-то в ней изменилось. Она записала тот трек. Записала так, что у звукорежиссера Хосока на глаза навернулись слезы, а сам Юнги долго молчал, откинувшись в кресле, прежде чем коротко бросить: «Сойдет.» «Сойдет.» Одно слово. Но она уже выучила его лексикон достаточно, чтобы понимать: на языке Мин Юнги «сойдет» означало «это охренительно». С того дня прошло две недели. Две недели изматывающих репетиций, бесконечных дублей, споров до хрипоты и долгого молчания в студии. Две недели, за которые она ни разу не курила. И две недели, за которые она ни разу не позволила себе посмотреть Юнги прямо в глаза дольше трех секунд. — Ты в курсе, что эта банка — твой третий завтрак? — донесся знакомый низкий голос из-за её спины. До Дже не вздрогнула. Она услышала его еще минуту назад — тяжелые шаги, скрип железной двери, ведущей на крышу, тихое покашливание. Ким Намджун никогда не умел подкрадываться. Он был слишком большим, слишком неуклюжим, слишком… громким в своем существовании, даже когда молчал. — Это ужин, — буркнула она, не оборачиваясь, и сунула в рот пятый леденец. — И вообще-то третий ужин. Завтрак был в семь утра. Кофе и грусть. — Меню чемпионов, — хмыкнул Намджун. Она услышала, как он подошел ближе. Услышала шорох ткани его длинного бежевого пальто — он всегда одевался так, словно сошел со страниц какого-нибудь скандинавского журнала о минимализме. Идеально отглаженные рубашки, дорогие, но неброские свитера, очки в тонкой золотой оправе, которые он надевал, когда читал. Полная противоположность Юнги с его черными худи, цепями и потертыми джинсами. Намджун осторожно, словно боясь напугать дикое животное, опустился на парапет рядом с ней. Не вплотную — оставив между ними приличное расстояние в полметра. Достаточно, чтобы она не чувствовала вторжения, но достаточно близко, чтобы поддержать разговор. Он всегда так делал. Просчитывал дистанцию. Просчитывал тон. Просчитывал слова. И всё равно умудрялся казаться абсолютно искренним. — Как ты меня нашел? — спросила она, всё еще глядя на горящий внизу город. — Хосок видел, как ты поднималась по аварийной лестнице с пакетом из CU, — ответил он спокойно. — Он сказал, что у тебя было «то самое лицо». — Какое еще «то самое»? — Лицо Мин Юнги во вторник вечером после неудачного сведения. До Дже невольно фыркнула. Смешок вырвался сам собой, прежде чем она успела его задушить. Она ненавидела, когда люди заставляли её смеяться против воли. Это было нечестно. Это разоружало. — Я не похожа на Мин Юнги, — пробормотала она, сжимая зубами очередной леденец. Раздался отчетливый хруст. — Ты сейчас грызешь сахар с такой яростью, словно это его кадык, — мягко заметил Намджун. — Так что я бы не был так уверен. Она наконец повернула голову и посмотрела на него. В тусклом свете, исходящем от вывески HYBE и далеких городских огней, лицо Намджуна казалось высеченным из мрамора. Глубокие ямочки на щеках, которые появлялись даже когда он не улыбался. Усталые глаза за стеклами очков. Он был молод — всего на несколько лет старше её, — но в его взгляде уже застыла та особая, тяжелая мудрость, которую невозможно подделать. Это был взгляд человека, который слишком много читал, слишком много думал и слишком много видел. И, что самое странное, в этом взгляде не было осуждения. Совсем. Ни капли. Ни намека. — Что ты тут делаешь, Джун? — устало спросила она, переходя на то фамильярное обращение, которое сама себе неосознанно выбрала. Не «Намджун-ши», не «Эр-Эм», как звали его фанаты, не «лидер», как почтительно обращались стажеры. Просто Джун. Как будто они уже сто лет были друзьями. — Не поздновато ли для лидерских проверок личного состава? Намджун посмотрел на ночное небо. Звезд почти не было видно — слишком много городского света, слишком много смога, — но он всё равно искал их там, прищуриваясь. — Я не как лидер, — сказал он наконец. — Я как… человек, у которого тоже бывают плохие дни. И который знает, как выглядит крыша в три часа ночи. До Дже промолчала. Она смотрела на него, и в груди у неё медленно разжимался какой-то тугой узел, о существовании которого она даже не подозревала. За эти три месяца в HYBE она встретила слишком много людей, которые хотели от неё чего-то. Менеджеры, желающие, чтобы она «отполировала имидж». Стилисты, мечтающие убрать её татуировки под слоем тонального крема. Хореографы, требующие, чтобы её тело стало менее угловатым, более «женственным». Юнги, выжимающий из её связок последние капли крови. Хосок, пытающийся разговорить её мягкими шутками. Чонгук, смотрящий на неё с нескрываемым любопытством и вечным энергичным «попробуй вот это!». Джин, кормящий её до отвала и причитающий, что она «слишком худая». Тэхен, рисующий её в своем блокноте, когда думал, что она не видит. Чимин, дающий ей советы по сценическому присутствию. Все они были… настоящими. По-своему добрыми, по-своему странными, по-своему гениальными. Но все они чего-то от неё хотели. А Намджун — единственный — садился рядом и ничего не просил. — Знаешь, — медленно произнесла она, разглядывая свои потрепанные ботинки, — я думала, что в Корее будет легче. — В каком смысле? — Не знаю. — Она пожала плечами под слишком большой толстовкой. — Я родилась здесь. До восьми лет я говорила только по-корейски. Я думала, что приеду — и сразу почувствую… что-то. Дом. Корни. Хоть что-то. — И? — И я чувствую себя здесь еще большей чужой, чем в Лос-Анджелесе, — горько усмехнулась она. — Там я была кореянкой. Здесь я — американка. Слишком громкая. Слишком прямая. Слишком много татуировок. Слишком плохой кёнэ. Я не могу даже нормально говорить с уборщицей — у неё провинциальный акцент, и я понимаю одно слово из трех. А она смотрит на меня как на пришельца с Марса, потому что я постоянно вставляю английские словечки. Намджун кивнул. Не сочувственно — понимающе. Это была колоссальная разница. — Ты знаешь, что я родился в Ильсане? — спросил он вдруг. — Слышала. — Я приехал в Сеул в семнадцать. Один. С двумя сумками. — Он смотрел куда-то вдаль, на мерцающие огни моста Ханган. — Я считал себя самым умным мальчиком в классе. Окончил школу в первой проценте по стране. Учил английский по сериалу «Друзья». Думал, что покорю столицу за неделю. — И как, покорил? — Я полгода спал на полу в студии у одного парня по имени Сыки Ди. У него был один футон, который мы делили по очереди. Я ел рамен три раза в день. Я писал тексты на салфетках, потому что не мог позволить себе блокнот. Я плакал в метро линии номер два, потому что устал так, что не мог встать на нужной остановке. — Он впервые повернулся к ней и улыбнулся — той самой улыбкой с ямочками, от которой почему-то становилось теплее. — Так что когда ты говоришь, что чувствуешь себя чужой, Джей… я тебя слышу. По-настоящему. До Дже отвела взгляд. У неё внезапно защипало в носу — глупое, неуместное, чисто физиологическое ощущение, которое она ненавидела всем сердцем. Она быстро сунула в рот еще один леденец, чтобы занять чем-то рот и руки. — Я устала, Джун, — тихо призналась она. Слова вырвались сами собой, без её разрешения, и теперь висели в воздухе, и она не могла их забрать обратно. — Я так чертовски устала. — От чего конкретно? Она задумалась. По-настоящему задумалась — впервые за долгое время. Не оборонительно, не саркастически, а попыталась честно ответить себе на этот вопрос. — От того, что приходится постоянно… доказывать. — Голос её дрогнул, и она разозлилась на саму себя за это. — Каждое утро я просыпаюсь и думаю: вот сегодня. Сегодня тот день, когда они поймут, что я не на своем месте. Что я ошибка. Что я недостаточно хороша, недостаточно красива, недостаточно вокально подготовлена, недостаточно худая, недостаточно вежливая, недостаточно корейская, недостаточно американская, недостаточно… всё. И я иду на эти встречи, на эти репетиции, на эти записи — и я заранее в боевой стойке. Кулаки сжаты. Зубы стиснуты. Готова огрызаться, потому что если я не огрызнусь первой — они меня сожрут. Она сглотнула и продолжила, не глядя на него: — А самое стрёмное знаешь что? То, что я уже не помню, что было до этого. Я не помню, какая я, когда не доказываю. Я не помню, как это — просто… существовать. Просто петь, потому что мне хочется петь. Я смотрю на Чонгука, как он танцует в зеркальном зале просто так, для удовольствия, и я… я этого не понимаю. Я разучилась это делать. Намджун молчал. Долго. Не торопил её, не перебивал, не пытался вставить умную цитату из какой-нибудь книги. Просто слушал. И от этого его молчания у неё внутри что-то медленно оттаивало. — Я ненавижу его, Джун, — сказала она наконец, и голос её стал совсем тихим. — Я ненавижу Юнги. — Нет, не ненавидишь. — Ненавижу. — Если бы ты его ненавидела, — спокойно сказал Намджун, — ты бы давно ушла. Купила бы билет до Лос-Анджелеса и подписала разрыв контракта. Ты не уходишь, потому что тебе не всё равно. Она хотела возразить. Очень хотела. Но слова застряли где-то в горле, и она просто продолжала грызть свой леденец, чувствуя, как клубничный сироп смешивается с каким-то едким, металлическим привкусом во рту. Может быть, Намджун был прав. Может быть, дело было не в ненависти. Может быть, дело было в том, что Мин Юнги был единственным человеком в этом гигантском, стерильном, отполированном мире HYBE, который смотрел на неё и видел не «иностранную стажерку с проблемным имиджем», не «потенциального члена нового женского состава», не «сложный кейс для отдела по работе с артистами», а просто — её. Со всеми её зазубринами, со всем её гневом, со всей её мерзкой неполированной болью. Он смотрел на неё и не отворачивался. Он смотрел на неё и требовал большего. Он смотрел на неё так, словно знал её всю жизнь. И это было невыносимо. Гораздо невыносимее, чем равнодушие. — Я не понимаю его, — пробормотала она. — Иногда он смотрит на меня так, словно хочет вышвырнуть из этого здания через окно. А иногда… — Она замолчала, не зная, как закончить эту фразу. — Иногда он приносит мне кофе. Просто ставит на пульт. Не говорит ни слова. Не ждет «спасибо». Просто… ставит. И он всегда знает, какой я люблю. Без сахара, с двойным эспрессо, с овсяным молоком. Я ни разу ему не говорила. Он сам узнал. — Юнги-хён внимательный, — мягко сказал Намджун. — Он замечает мелочи. Это его проклятие, на самом деле. — Почему проклятие? — Потому что мир обычно громкий и поверхностный. А он слышит тишину между нотами. — Намджун снова посмотрел на ночное небо. — Это очень одиноко — слышать то, чего не слышат другие. До Дже подтянула колени к груди, обхватив их руками. Ботинки царапнули по парапету. Ветер дунул сильнее, и одна прядь её карамельных волос выбилась из-под капюшона и упала ей на лицо, прилипнув к губам. Она не стала её убирать. Слишком устала. — А ты? — спросила она вдруг. — Ты как с ним справляешься? Намджун задумчиво улыбнулся. — Юнги-хён — мой ближайший друг, — сказал он. — Мы вместе с того момента, как прошли кастинг. Я знаю его дольше, чем себя самого. И я тебе скажу одну вещь, Джей. Он наконец повернулся к ней полностью. В его глазах за стеклами очков отражался весь Сеул — миллионы крошечных огней. — Юнги-хён никогда — слышишь, никогда — не давит на тех, кому всё равно. Он просто проходит мимо. Он экономит свою энергию, потому что её у него мало. У него были проблемы со здоровьем еще с подросткового возраста, и он научился расходовать себя только на то, что считает важным. Если он на тебя кричит, спорит с тобой, выматывает тебя на репетициях по двенадцать часов — значит, ты для него важна. Значит, он видит в тебе что-то, ради чего стоит тратить силы. — Это какая-то очень странная любовь, — пробормотала она. — Это не любовь, — поправил Намджун. — Это уважение. И от него, поверь мне, оно дороже любви. До Дже долго молчала. Где-то внизу проехала машина скорой помощи, мигая синим. Звук сирены, искаженный высотой и расстоянием, доносился до них как далекий вой неведомого зверя. Потом всё снова стихло. — Расскажи мне о нем, — попросила она тихо. — О настоящем нем. Не о том Мин Юнги, которого я вижу в студии. Намджун задумался. Долго подбирал слова. Это было его особенностью — он никогда не говорил быстро, никогда не выпаливал первое попавшееся. Каждая фраза была взвешена. — Юнги-хён вырос в Тэгу, — начал он медленно. — Это южный город, провинциальный, очень… консервативный. Там не любят ярких. Там не любят музыкантов. Там не любят мальчиков, которые носят серьги и пишут рэп вместо того, чтобы готовиться к госэкзаменам. Его семья была обычной — мама, папа, старший брат. Не богатые, не бедные. Среднее. Они хотели, чтобы он стал… кем-то нормальным. Учителем. Госслужащим. Хоть кем-то. — А он? — А он в тринадцать лет купил себе подержанный MIDI-контроллер на деньги, которые копил полгода с обедов. Он экономил на еде, чтобы купить эту железку. И с тех пор уже не остановился. Он выступал на улицах Тэгу, в клубах, где ему по возрасту нельзя было находиться. Он подделывал документы, чтобы попасть на сцену. Его подбросили домой полицейские в три часа ночи, когда ему было пятнадцать. До Дже невольно усмехнулась. Это было до боли знакомо. — Меня тоже подбрасывали полицейские, — призналась она. — В Лос-Анджелесе. Три раза. — Видишь, — мягко сказал Намджун. — Вы похожи больше, чем тебе кажется. Он помолчал, потом продолжил: — Когда он приехал в Сеул, он жил в подвале студии Big Hit вместе со мной. Спал на матрасе на полу. Питался теми же чертовыми раменами. Он работал ночами, писал биты до утра, потом ехал на стажерские тренировки, потом снова в студию. Он почти не спал. Он почти не ел. Несколько раз он просто падал — терял сознание прямо в коридоре. У него обнаружили проблемы с плечом, потом со слухом — он перетрудил ухо мониторами. Но он не останавливался. — Почему? — Потому что для него музыка — это не работа, — тихо сказал Намджун. — Это единственный способ существования. Без неё он не знает, как быть человеком. Без неё ему просто… незачем. До Дже почувствовала, как у неё снова защипало в носу. На этот раз она не стала скрывать это леденцом. Она просто сидела, обхватив колени, и слушала. — Когда я только начала писать треки, — медленно произнесла она, — мне было четырнадцать. Я писала их в школьном туалете, потому что дома было слишком много шума. Мама работала на двух работах, бабушка постоянно кричала по телефону, соседи скандалили за стеной. А в туалете было тихо. Я закрывалась в кабинке, доставала свой айфон 4 — тот, который я подобрала на улице, — и записывала голосовые заметки. Я думала, что я единственная такая идиотка в мире, которая прячется в туалете, чтобы петь. — Ты не была идиоткой, — сказал Намджун. — Ты была ребенком, который выживал. Она кивнула, не доверяя своему голосу. — Знаешь, что Юнги-хён сказал мне на прошлой неделе? — вдруг спросил Намджун. — Что? — Он сказал, что у тебя самый интересный тембр, который он слышал за последние пять лет. И что он боится тебя сломать. До Дже вскинула голову. — Что? — Он так сказал. — Намджун пожал плечами, и в его глазах мелькнула едва заметная искра веселья. — Дословно: «У неё голос, как треснувшее стекло. Прекрасно режет, но я боюсь надавить слишком сильно и раздробить.» Он час ходил по студии, бубнил это себе под нос и в итоге написал четыре строчки нового трека. Это, кстати, была лучшая ночь за месяц. — Он сказал, что боится меня сломать? — переспросила она недоверчиво. — Слово в слово. — Этот же человек неделю назад заставил меня записывать припев тридцать восемь раз подряд. Тридцать восемь, Джун. Я считала. — Потому что на тридцать девятом разе ты бы его выдала идеально, — ответил Намджун совершенно серьезно. — И он это знал. Он чувствует тебя так же, как чувствует собственное дыхание. Он знает, где твой потолок, и медленно, миллиметр за миллиметром, его поднимает. До Дже опустила голову на колени и закрыла глаза. Внутри неё творилось что-то странное. Словно кто-то очень осторожно разжимал её сжатые годами кулаки. Это было больно — тупо, ноюще, но не невыносимо. Скорее как когда отогреваются замерзшие пальцы. Ты знаешь, что это к лучшему, но всё равно хочется кричать. — Я не хотела сюда приезжать, — призналась она в свои колени. Голос её был приглушен тканью толстовки. — Знаешь, что? Когда HYBE прислали мне письмо, я не открывала почту. Я знала, что там предложение. Я просто… не могла. — Почему? — Потому что в Лос-Анджелесе я уже знала свое место. — Она подняла голову и посмотрела на горизонт, на далекие очертания горы Намсан с её подсвеченной башней. — Я была злой американо-кореянкой, которая поет неудобные тексты в неудобных клубах. У меня было пятьсот тысяч слушателей в SoundCloud, я зарабатывала на аренду, я выступала на разогреве у нормальных артистов. Я была никем — но я была настоящей никем. А здесь… здесь меня хотят сделать кем-то. И от этого страшнее всего. Потому что если меня сделают кем-то и я облажаюсь — мне больше некуда возвращаться. Намджун помолчал, обдумывая её слова. Потом тихо произнес: — Ты знаешь, что я написал в своем дневнике в первую ночь после дебюта? — Что? — «Я облажаюсь. Я знаю, что я облажаюсь. Но если я облажаюсь честно, делая то, во что верю — это не будет провалом. Это будет жизнью.» Она слабо улыбнулась. — Это ужасно претенциозно, Джун. — Я знаю. — Он улыбнулся в ответ, и его ямочки стали глубже. — Мне было девятнадцать лет. Я думал, что я Достоевский корейского хип-хопа. Я был невыносим. — А сейчас? — А сейчас я просто Намджун, который сидит на крыше с младшей коллегой и пытается убедить её, что она имеет право здесь находиться. До Дже вытащила изо рта остаток леденца — почти растаявший, прилипший к палочке, — и задумчиво посмотрела на него. Потом тихо засунула обратно. — Я бросаю курить, — сказала она. — Уже две недели. Это, оказывается, очень сложно. — Я в курсе. Хосок жаловался, что ты съела все его клубничные конфеты из ящика. — Скажи ему, что я куплю новые. — Он сказал, что лучше пусть ты их съешь, чем снова начнешь курить. Он сегодня купил тебе три новые коробки. У неё снова защипало в глазах. Глупо. Глупо. Глупо. Она сжала зубы и посмотрела наверх, на черное небо без звезд, чтобы слезы стекли обратно. Это был старый трюк, который её научил один басист в Лос-Анджелесе. «Когда хочется плакать — смотри в потолок. Гравитация — твой друг.» — Почему вы все такие? — спросила она хрипло. — Какие? — Хорошие. Намджун рассмеялся. Тихо, искренне, чуть удивленно. — Мы не хорошие, Джей. Мы просто прошли через достаточно дерьма, чтобы знать — оно ни на что не годится. Можно либо передавать его дальше, либо остановить на себе. Мы выбрали второе. Большинство выбирает первое. Где-то далеко зазвонил церковный колокол. Полночь. Сеул на мгновение словно затих, а потом снова загудел своим неустанным электрическим пульсом. — Что ты будешь делать дальше? — спросил Намджун. — Спущусь, — пожала плечами До Дже. — Пойду домой. Завтра в восемь утра у меня вокальный коучинг с тренером Пак. В десять — танцевальная репетиция с Соной. В час — встреча со стилистами по поводу промо-фотосессии. В четыре — снова студия с твоим хёном. И так до полуночи. — Я имел в виду — в общем смысле. С жизнью. Она задумалась. — Я не знаю, Джун. Я правда не знаю. Я давно перестала строить планы дальше, чем на сутки вперед. Это казалось… бессмысленным. — А если я скажу тебе, что планы можно строить? — мягко произнес он. — Что у тебя есть будущее, и в нем не обязательно быть в боевой стойке двадцать четыре часа в сутки? — Я не поверю. — Понимаю. — Он кивнул. — Но я всё равно это говорю. Просто чтобы где-то в твоей голове это было записано. На потом. Когда будешь готова. Она шмыгнула носом. Совсем чуть-чуть. Едва заметно. — Я устала доказывать всем свое право быть здесь, Джун, — наконец прошептала она. И эти слова, произнесенные вслух, повисли в воздухе как окончательный приговор. Признание. Капитуляция, которую она копила месяцами. Намджун очень осторожно — так осторожно, словно она была куском перетянутой струны, готовой лопнуть от любого неверного движения, — потянулся к её лицу. Его длинные пальцы аккуратно подцепили ту самую выбившуюся прядь карамельных волос, что прилипла к её щеке, и заправили её ей за ухо. Жест был полностью лишен какого-либо подтекста. Никакого флирта, никакой двусмысленности. Это было движение старшего брата, который поправляет младшей сестре шарф, перед тем как выпустить её на холод. Чистое, теплое, защищающее. До Дже замерла. Никто не прикасался к ней так уже очень, очень давно. Так — без требования, без намерения, без расчета. Просто потому что её лицо нужно было освободить от прилипшей пряди. В груди у неё что-то предательски дрогнуло. — Не надо никому ничего доказывать, Джей, — тихо сказал Намджун, опуская руку. — Ты уже здесь. Это уже доказательство. Само твое присутствие в этом здании в час ночи, с пакетом леденцов и несданными нервами — это и есть твой ответ всем, кто сомневался. Ты не должна каждый день сдавать экзамен. Ты его уже сдала. Она кивнула. Слов у неё не было. Намджун тоже помолчал. А потом, глядя на ночной Сеул — на эту бесконечную светящуюся ткань города, в которой каждая точка света была чьей-то жизнью, чьей-то болью, чьей-то надеждой, — он произнес фразу, которую она запомнит на всю свою жизнь. — Юнги-хён давит на тебя не потому, что ненавидит, — тихо говорит Джун, глядя на ночной Сеул. — А потому, что видит в тебе себя. Такого же голодного до музыки одиночку, каким он был в Тэгу. Не сломай его, Джей. Он более хрупкий, чем хочет казаться.