Скейт-парк и пирсинг

До Дже уставилась в экран телефона, прищурившись от его яркости. Часы на прикроватной тумбочке показывали 23:47. Она лежала в своей крошечной комнате — на узкой жесткой кровати, в темноте, разбавленной только мягким зеленоватым свечением гирлянды, которую она прицепила к карнизу. На ней была старая черная майка и свободные пижамные шорты с диснеевскими принтами, доставшиеся ей от соседки по квартире в Лос-Анджелесе. Волосы — в неаккуратный пучок на макушке. На лице — толстый слой ночного крема, который Джин буквально впихнул ей в руки на прошлой неделе с неумолимым: «Кожа артиста — это инструмент, хубэ. Не порти инструмент.» В целом, она выглядела как существо, которое категорически не должно покидать свое логово. Телефон мигнул. «Я снизу. Спускайся.» Через секунду: «Серьезно. Я уже припарковался.» Через две секунды: «Если не спустишься за пять минут, поднимусь сам и буду стучать во все двери на этаже.» До Дже прыснула в подушку. Этот мелкий засранец был патологически неспособен принимать «нет» как ответ. За те несколько недель, что работала в HYBE, Чон Чонгук успел превратиться в её главную головную боль и, как ни странно, в самую близкую душу во всём этом гигантском здании. Он подкарауливал её в коридорах с бутербродами. Он таскал её в зал смотреть, как он отрабатывает новые движения. Он показывал ей мемы из тиктока, объяснял корейский сленг, бил её по плечу с таким энтузиазмом, что у неё оставались синяки. Он называл её «хубэ» с такой щенячьей интонацией, что у неё начинал предательски кривиться уголок рта. Она не знала, что с ним делать. В Лос-Анджелесе у неё не было братьев. У неё вообще ни у кого не было. Это ощущение — что кто-то тебе доверяет, кто-то тебя выбрал — было совершенно новым и слегка обжигало ребра изнутри. Она ответила: «Если ты разбудишь хоть одну из моих соседок, я тебя убью голыми руками. Жди в машине.» «ЕСТЬ КАПИТАН.» «И не пиши капслоком, дебил.» «ОК НУНА.» «ЧОНГУК.» «хихи.» Она тяжело вздохнула, отбросила одеяло и встала. В зеркале на двери шкафа отразилось её сонное, недовольное лицо с размазанным кремом. Она быстро смыла остатки в ванной, натянула самые широкие джинсы — те, которые с порванным коленом, — черное худи Thrasher и свои любимые ботинки. Кольцо в носу, которое она снимала на ночь, аккуратно вставила обратно. Несколько небрежных движений руками — и пучок превратился в подобие хаотичной, но «специально такой» прически. Глаза она быстро подвела черным карандашом, размазав его пальцами в небрежный смоки. Готово. Из спящей нелепой кошки она снова превратилась в До Дже — ту До Дже, которую узнавали на улицах Лос-Анджелеса. Она тихо выскользнула из квартиры. На улице стоял автомобиль. Незаметный. С работающим двигателем. Боковое стекло было опущено, и из салона доносилась музыка — какой-то американский трэп, басы которого вибрировали в груди даже на расстоянии. За рулем, опершись локтем на дверь, сидел Чон Чонгук. На нем была белая майка под чёрной кожаной курткой, бейсболка натянута козырьком назад, в ухе блестели сразу несколько серебряных колечек. На указательном пальце — серебряный перстень с черным камнем, который он, кажется, никогда не снимал. Когда он увидел её, его лицо буквально расцвело — той самой широкой, белозубой, кроличьей улыбкой, которая, как она уже знала, была его секретным оружием против всех взрослых на этой планете. — Нуна! — заорал он шепотом, что было очень в его стиле. — Ты прекрасна. Ты выглядишь как готовая к бою. — Я выгляжу как человек, который сейчас сядет в машину и убьет водителя, — буркнула она, плюхаясь на пассажирское сиденье. — Куда едем? — Сюрприз. — Чонгук-а. — Доверься мне, До Дже. — В прошлый раз, когда я тебе доверилась, мы оказались в спортивном магазине в полночь, и ты заставил меня примерять боксерские перчатки. — И ты выглядела крутой! — Мне их потом пришлось снимать с помощью двух стажеров. — Мелочи. — Он развернулся, лихо вырулил с парковки и вывел машину на ночной проспект. — Сегодня у меня есть план получше. Скейт-парк на Хангане. У меня в багажнике две доски. Я взял для тебя одну попроще. До Дже мгновенно повернула голову. — Скейт-парк? Сейчас? — Сейчас. — Чонгук, мне в семь утра на вокальный. — А мне в восемь на хореографию. — Он пожал плечами. — Спать — для слабаков. Мы молоды. Мы должны страдать красиво. Она хотела возмутиться. Хотела сказать ему, что она уже не так молода, что ей двадцать пять, что у неё бессонница, что Юнги её убьет, если она опять придет в студию полусонная. Но вместо этого она только опустила окно, подставила лицо ночному ветру и улыбнулась. К чёрту. К чёрту всё. Сеул в полночь был совершенно другим городом. Дневной Сеул был стерильным, отполированным, идеально функциональным — как один большой механизм, который точно знает, что делает каждая его шестеренка. А ночной Сеул был живым. Пьяные офисные работники в костюмах, шатающиеся по тротуарам с расстегнутыми галстуками. Студенты, орущие у круглосуточных хвэджибов. Доставщики еды, лавирующие между машинами на своих скутерах с горящими красными огнями. Уличные проповедники с громкоговорителями. Бабушки, продающие странные травы у входа в метро, которое уже закрылось. Запахи — жареный лук, дешевый алкоголь, выхлопные газы, духи какой-то проститутки с верхнего этажа сонгсин-бара. Это был запах настоящей жизни. И До Дже впервые за долгое время почувствовала, что её лёгкие начинают работать в полную силу. — Поставь что-нибудь нормальное, — приказала она, тыкнув в магнитолу. — Этот трэп звучит как звуковая дорожка к промывке мозгов. — У меня хороший вкус, Джей Джей. — У тебя вкус двенадцатилетнего мальчика с кредиткой папы. — Ауч. — Он схватился за грудь. — Прямо в сердце. — Передай телефон. Он, ухмыляясь, протянул ей айфон. Она быстро пробежалась по его плейлистам — и вдруг замерла. — Чонгук. — Что? — Ты слушаешь Lauryn Hill? — Ну да. — Он бросил на неё взгляд с водительского сиденья. — А что? Ты думала, я только тиктоковые песни знаю? — Я думала… — Она задумалась. — Я не знаю, что я думала. Просто это очень… взрослая музыка для тебя. — До Дже, мне тоже двадцать пять. — Ты пишешь капслоком и обращаешься ко мне "нуна", хотя я старше тебя на пару месяцев. — Это эмоциональная экспрессия. Она рассмеялась — впервые за весь день рассмеялась по-настоящему, не из вежливости, не из социального протокола, а просто потому что её этот мелкий идиот действительно развеселил. Она поставила «Doo Wop (That Thing)», и Лорин Хилл заполнила машину своим бархатным, мудрым голосом, в котором было больше жизни, чем во всём её собственном теле. Они ехали молча минут десять, и это молчание было удивительно комфортным. Не нужно было ничего говорить. Не нужно было ничего доказывать. Чонгук просто вёл машину, изредка постукивая пальцами по рулю в такт басам, а она смотрела в окно на проплывающие мимо неоновые вывески — корейские, английские, китайские, японские — и думала о том, как странно устроена жизнь. Год назад в это же время она работала барменшей в дайв-баре в Эхо-Парке, разливала дешевый виски пьяным художникам и пыталась понять, как заплатить за следующий месяц аренды. Сейчас она сидела в чёрном джипе с одним из самых известных артистов планеты, направляясь в скейт-парк в три часа ночи в Сеуле. Жизнь была абсурдна. Жизнь была прекрасна. Жизнь была невыносима. — О чём думаешь? — спросил Чонгук, не отрывая взгляда от дороги. — О том, что моё прошлое и моё настоящее не разговаривают друг с другом, — честно ответила она. — Они даже не из одной реальности. Он помолчал, обдумывая. — Это нормально, — наконец сказал он. — У меня то же самое. Иногда я просыпаюсь и думаю — я всё ещё тот мальчик из Пусана, который снимал свои танцы в гараже на старый телефон? Или я тот, кто выступал на стадионе перед шестьюдесятью тысячами человек на прошлой неделе? И ответ — оба. Но я ещё не научился быть обоими сразу. Иногда один меня душит. До Дже посмотрела на него по-новому. Чонгук, золотой макнэ BTS, человек-меме с миллиардом подписчиков, был на самом деле просто парнем из портового города, который иногда пугался масштаба собственной жизни. — Иногда ты говоришь умные вещи, кролик, — пробормотала она. — Иногда! — возмутился он. — Я говорю умные вещи всегда. Просто ты не всегда слушаешь. Скейт-парк у реки Хан был пуст. Это была одна из тех бетонных площадок, которые корейские архитекторы строят с маниакальной точностью: идеальные радиусы рамп, гладкие чаши, металлические рейлы, отполированные годами, лестницы для трюков. Над парком висели редкие фонари, отбрасывающие желтоватый свет на серый бетон, а за ним, внизу, чёрной лентой текла река Хан, отражая огни моста Банпо. Где-то за рекой пульсировал Каннам — миллионы огней, рекламы, деловые башни, не спящие никогда. Чонгук припарковался прямо у бордюра, выскочил из машины, как ребёнок из школьного автобуса в первый день каникул, и побежал к багажнику. До Дже выбралась медленнее, потягиваясь и зевая. Воздух у реки был прохладным и пах водой, бензином и далёкой рыбой. — Лови! — крикнул Чонгук и бросил ей доску. Она поймала её одной рукой, по привычке проверила колёса — крутились свободно, подшипники чистые. Хорошая доска. Дорогая. Element, профессиональная серия. Этот мальчик не покупал говно. — Когда ты последний раз катался? — спросила она. — Три дня назад. А ты? — Полгода. — Она поморщилась. — Я даже сама в шоке. — Полгода?! До Дже! — У меня была травма колена. — Тем более. Поехали разминаться. Только давай аккуратно. Если ты свернёшь себе шею, Юнги-хён меня живьём в землю закопает. — Юнги-хён? — Она вскинула бровь. — С чего бы ему? Чонгук замер на секунду, потом загадочно пожал плечами и ловко толкнул свою доску ногой, скользя в сторону рампы. — Ни с чего, — крикнул он через плечо. — Не парься. Она прищурилась ему вслед. Что-то в его тоне ей не понравилось. Что-то намекающее. Что-то лукавое. Но она решила не лезть. Не сейчас. Сейчас ей хотелось просто кататься. Она бросила доску на асфальт, поставила одну ногу, оттолкнулась другой — и вспомнила. Тело помнило всё. Колени слегка согнуты, центр тяжести низкий, плечи расслаблены, взгляд вперёд. Колёса загремели по бетону, ветер ударил в лицо, и в груди у неё что-то лопнуло — лопнуло хорошо, лопнуло освобождающе. Она проехала через весь парк, разогналась, заехала на маленькую рампу, оторвалась на секунду от земли, приземлилась немного криво — но устояла. — ДА! — закричал Чонгук с другой стороны парка. — НУНА, ТЫ КРАСАВА! — Перестань орать, мелкий! — ТЫ КРУТАЯ! — Я СЕЙЧАС ТЕБЯ УБЬЮ. Они катались примерно час. Сначала она была деревянной, неуверенной, тело двигалось не так, как раньше. Но постепенно мышечная память возвращалась, и она снова начала чувствовать ту самую радость, ту самую свободу, которую не чувствовала уже очень давно. Скейт — это была её первая любовь, ещё до музыки. В тринадцать лет один из друзей её дяди подарил ей старую подержанную доску, и она каталась на ней по парковкам супермаркетов, пока не разбила колено в кровь. Это было её первое настоящее ощущение — что её тело принадлежит ей. Что она может управлять своим направлением. Чонгук был хорош. Очень хорош. Он не делал безумных трюков — но всё, что он делал, он делал с той пугающей плавностью человека, тело которого ему полностью подчиняется. Он был как кошка. Он мог упасть с любой высоты и приземлиться на ноги. — Ты слишком хорошо катаешься для айдола, — сказала она ему, когда они сделали перерыв, развалившись на бетонном бордюре с банками колы из ближайшего автомата. — Я плохой айдол, — ухмыльнулся он, открывая банку. Раздалось характерное «ффых», и пена слегка поднялась. — Я хороший человек, который случайно стал айдолом. — Это разные вещи? — Очень разные. Она задумалась. — Я не знаю, какой я артист, — сказала она, глядя на тёмную воду реки. — Все вокруг говорят разное. Менеджеры хотят, чтобы я была «бэдгерл с сердцем». Стилисты хотят, чтобы я была «поп-панк, но дорого». Юнги хочет, чтобы я была голосом без маски. А я… я не знаю, чего хочу я. — Это нормально. — Что нормально? — Не знать. — Он отхлебнул колы. — Я не знал лет до двадцати трёх. Я просто делал то, что мне говорили, и улыбался. А потом однажды проснулся и понял — стоп, а я-то кто? И начал искать. И до сих пор ищу. И знаешь что? — Что? — Это весело. Это самое весёлое, что я когда-либо делал. Искать себя. Она посмотрела на него — на его молодое лицо, на серебряные кольца в ушах, на наколки, едва видные из-под рукавов куртки, на его глаза, в которых не было ни капли цинизма. И она подумала, что, может быть, у этого мальчика стоит чему-то научиться. — Ты странный, кролик. — Знаю. — Он широко улыбнулся, и эта его улыбка осветила половину парка. — Но я твой странный. — Ну ну. Не наглей. Он рассмеялся, потом вдруг повернулся к ней и прищурился, разглядывая её лицо. — Нуна. — М? — Твоё кольцо в носу. — Что с ним? — Оно… оно реально крутое. Она потрогала маленькое серебряное колечко в правой ноздре. Она прокололась в восемнадцать в дешевом салоне в Сан-Диего, и с тех пор оно стало частью её лица. Она даже забывала, что оно есть. — Спасибо? — Я хочу пирсинг. — У тебя их штук пять в ушах, Чонгук. — Не такой. Я хочу… — Он провёл пальцем по своей нижней губе, словно примеряя. — Сюда. В губу. Маленькое колечко. — Чонгук. — Что? — Тебе нельзя. — Почему это? — Ты — Чон Чонгук. Член BTS. На тебя по контракту, наверное, расписано, можно ли тебе чихать в общественных местах. Если ты придёшь завтра в HYBE с пирсингом в губе, у твоего менеджера случится сердечный приступ. — Хорошо, — сказал он, поднимаясь и сжимая в кулаке банку колы. — Тогда я хочу прямо сейчас. — ЧТО? — Прямо сейчас. — Чонгук. — Я серьёзен. — ЧОНГУК. — Поехали. — Ты с ума сошёл. — Возможно. Но я хочу. — Он посмотрел на неё с тем самым упрямым огнём в глазах, который, как она уже знала, означал, что переубедить его было невозможно. — Джей Джей. Я двадцать пять лет жил по чужим правилам. Двадцать пять. Я сегодня хочу одну штуку. Маленькую. Безобидную. Колечко в губе. Это снимут, если будет надо. Но я хочу. Сегодня. Сейчас. Она смотрела на него и понимала — он не блефовал. Он действительно поедет. С ней или без неё. И если он поедет один, в три часа ночи, в какой-нибудь сомнительный салон — это закончится плохо. — Окей, — вздохнула она и встала. — Но мы едем в нормальное место. Я знаю одно. На Хондэ. Дверь была металлической, с глазком, и звонок звенел громким, дешёвым звоном. До Дже знала это место — она была здесь два месяца назад, когда решила добавить ещё один маленький символ к своему рукаву. Хозяина звали Мин-чхоль, ему было около сорока, у него было больше пирсингов на лице, чем зубов, и он был одним из самых тихих и аккуратных мастеров, которых она встречала. Он узнал её сразу. Потом он узнал Чонгука. Его бровь дёрнулась один раз — едва заметно, — и он молча повёл их в кабинет. — Я ничего не видел, — сказал Мин-чхоль, надевая перчатки. — Меня здесь нет. Камеры не работают уже три месяца. Ты понял, мальчик? — Понял, — серьёзно сказал Чонгук. — Хорошо. Что хотим? — Лабрет, — сказал Чонгук и показал пальцем на нижнюю губу, на левую сторону. — Вот сюда. Маленькое серебряное кольцо. — Болеть будет. — Ничего. Я мужчина. — Все мужчины так говорят, потом плачут. — Я не заплачу. До Дже села на стул у окна, скрестила ноги и достала телефон. Она снимала это на видео — не для публикации, для себя. Она хотела помнить эту ночь. Чонгук сел в кресло. Мин-чхоль работал быстро, профессионально, без лишних движений. Дезинфекция. Разметка маркером. Зажим. Игла. И в момент, когда игла прошла через губу Чонгука, он не дрогнул. Совсем. Только глаза слегка расширились, и потом он широко-широко улыбнулся — и закапала кровь, и эта улыбка стала кровавой и абсолютно безумной. — А-а-а! — заорал он восторженно. — НУНА, ЭТО ОФИГЕННО! — Не двигай губой, идиот, — буркнул Мин-чхоль. — Я ещё вставляю кольцо. — Извините. Через десять минут всё было готово. Маленькое серебряное колечко аккуратно блестело на нижней губе Чонгука, чуть слева. Кровь Мин-чхоль вытер. Губа припухла, но это было ожидаемо. Чонгук подошёл к зеркалу, посмотрел на себя, медленно улыбнулся — и его лицо буквально засияло. — Я ОФИГЕННО ВЫГЛЯЖУ. — Ты выглядишь как рокстар тринадцати лет, который сбежал из дома, — сказала До Дже. — ЛЮБЛЮ. Они расплатились (Чонгук дал Мин-чхолю чаевые в размере, на которые можно было купить квартиру в провинции), вышли на улицу и сели на бордюр у машины. Чонгук дотронулся до своего пирсинга — нежно, осторожно, как касаются нового татуажа. На его лице было выражение человека, который только что пересёк какой-то невидимый порог. — Нуна. — М? — Селфи. — Нет. — Нуна, ну пожалуйста. — Чонгук, ты сейчас выложишь его в интернет. Я тебя знаю. И у меня наутро будет как минимум разговор с Бан-пиди. — Я не выложу твоё лицо. Только губы. Размыто. Вайбово. — Чонгук. — Пожалуйста. Это историческая ночь. Я хочу её зафиксировать. Она вздохнула. Этот мальчик мог уговорить камень распуститься цветком. — Только губы. И часть моей татуировки. Никакого лица. — ОБЕЩАЮ. — И не выкладывай прямо сейчас. Подожди хотя бы до утра. Дай мне поспать спокойно. — Хорошо. Он поднял телефон, наклонил его под низким углом, поймал свет от вывески ломбарда — красноватый, тёплый, с лёгким зерном, как на старой плёнке. До Дже наклонила голову, чтобы её лица не было видно. В кадре оказались только её губы — приоткрытые, с остатками тёмной помады, — изгиб подбородка, край челюсти, серебряное кольцо в носу, выглянувшее с угла, и часть её татуировки: микрофон, обвивающий ключицу, выглядывающий из-под ворота худи. Рядом с ней — нижняя половина лица Чонгука. Свежий пирсинг, едва покрасневший, тёмная улыбка с приоткрытыми зубами. Часть его татуировки на руке. Никаких глаз. Никакой идентификации. Только вайб. Он сделал кадр. Потом ещё один. Потом ещё. — Нуна, ты выглядишь как чёрная богиня. — Чонгук, ты сейчас огребёшь. — ХА-ХА. Он показал ей фотографии. Они действительно были красивыми — кинематографичные, размытые, ночные, с тем самым ощущением «два человека, которым плевать». Без контекста это могло быть что угодно. Парочка. Друзья. Двое незнакомцев. Просто два силуэта, поймавшие момент. Она кивнула. — Нормально. Не ужасно. — ВЫСОЧАЙШАЯ ПОХВАЛА ОТ ДО ДЖЕ! — Заткнись и вези меня домой. Он отвёз её в общежитие в начале пятого утра. Перед тем, как она вышла из машины, он схватил её за рукав. — Нуна. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что ты со мной сегодня. — Он смотрел на неё абсолютно серьёзно, без своих обычных ухмылок. — Я… я не часто чувствую себя нормальным человеком. А с тобой — чувствую. Спасибо. У неё снова защипало в носу. Что за чёрт. Она в последнее время превратилась в эмоциональный кран с протекающим уплотнителем. — Иди спать, мелкий. — Хорошо, мелкая. — И не трогай свой пирсинг грязными руками. — Хорошо, мелкая. — И если я завтра увижу это фото в интернете до десяти утра, я тебя кастрирую. — Хорошо, мелкая. Она вышла, хлопнула дверью, помахала ему в окно и поплелась к дому. В постель она упала лицом вниз, прямо в одежде, и провалилась в сон до того, как успела снять ботинки. Утром она проснулась от стука в дверь. — До Дже-щи! — голос менеджера Ли был неестественно высоким. — Бан-пиди ждёт вас в офисе через тридцать минут. Срочно. Она открыла глаза. Часы показывали 8:14. Голова раскалывалась. Во рту был вкус металла, клубники и чего-то ещё гадкого. — Что? — прохрипела она. — Срочно. Она села на кровати. Потянулась к телефону. 156 уведомлений. Она моргнула. Ещё раз. Twitter: «JK x ?? кто эта девушка??» Instagram: «BTS Чонгук с НОВЫМ ПИРСИНГОМ и ТАИНСТВЕННОЙ ДЕВУШКОЙ» Naver: «СКАНДАЛ: Чон Чонгук засветился ночью с неизвестной женщиной» Дискорд-сервер фанатов: 47 непрочитанных сообщений. Чат с Намджуном: «Джей. Позвони. Срочно.» Чат с Хосоком: «Хубэ вы в порядке??» Чат с Чонгуком: «Нуна не сердись пожалуйста я был обязан выложить.» Чат с Юнги: пусто. Ни одного сообщения. И это было хуже всего. Она открыла Twitter. Фотография уже была везде. Перепосчена сотни тысяч раз. Хэштеги. Анализы. Кто-то увеличил её татуировку и сличил со скриншотами её старых выступлений в Лос-Анджелесе. Кто-то узнал кольцо в носу. Имя «До Дже» уже было в трендах. Под ним было около полутора миллионов твитов. — Чёрт, — прошептала она. — Чёрт, чёрт, чёрт. Она быстро умылась, переоделась в более-менее презентабельное чёрное платье (длинное, с длинным рукавом, скрывающее татуировки), собрала волосы в строгий хвост, замазала круги под глазами и поспешила в офис. В коридорах HYBE было тихо. Слишком тихо. Стажёры, которые обычно болтали у автоматов с водой, сегодня замолкали, когда она проходила мимо. Кто-то фотографировал её украдкой на телефон. Она шла, не глядя ни на кого, чувствуя себя как преступник по дороге к виселице. Встреча с Бан-пиди длилась сорок минут. Он не кричал. Бан Шихёк никогда не кричал. Он сидел за своим огромным столом, в своих круглых очках, в своей вечной чёрной рубашке, и смотрел на неё с тем самым выражением, от которого у самых смелых стажёров подкашивались колени. Он говорил тихо, медленно, спокойно. Он перечислял пункты. Он напоминал об этикете. Он говорил о репутации компании, о репутации Чонгука, о её собственной репутации, которая ещё толком не сформировалась, но уже была под угрозой. — Я не злюсь, До Дже-щи, — сказал он наконец. — Я разочарован. Это разные вещи. Чонгуку двадцать пять. Он взрослый человек, он отвечает за свои поступки сам. Но вы старше, и я ожидал большего благоразумия. — Я понимаю, Бан-пиди. — Я надеюсь. — Это больше не повторится. — Я тоже надеюсь. Он отпустил её, не повышая голоса. И от этого было хуже, чем если бы он орал. Она вышла из офиса с такой тяжестью в груди, словно проглотила бетонный блок. Ей хотелось плакать. Ей хотелось курить. Ей хотелось забиться в какой-нибудь угол и не выходить оттуда никогда. Коридор седьмого этажа был пуст. Все были на встречах, на репетициях, в студиях. Тихая, серая, бесконечная стерильность HYBE. Она шла медленно, не торопясь, потому что торопиться было некуда. У неё через час был вокальный коучинг, и она боялась его как смерти. Она завернула за угол — и замерла. В конце коридора, прислонившись плечом к стене у окна, стоял Мин Юнги. В чёрной худи с глубоко натянутым капюшоном. В чёрных джинсах. В чёрных кроссовках. Со стаканчиком кофе из «Мэгари» в руке. С тем самым выражением лица, от которого у неё внутри обычно начинал гудеть какой-то очень древний инстинкт самосохранения. Он увидел её. И оттолкнулся от стены. Она хотела повернуться. Хотела пройти мимо. Хотела сделать вид, что ничего не происходит. Но было поздно — он уже шёл к ней, и его шаги, тихие, мягкие, пугали её больше, чем шаги любого другого человека. — Мин-пиди-ним, — официально начала она, пытаясь сохранить хоть какую-то дистанцию. — Я могу всё объясн… Юнги ловит До Дже в пустом коридоре, прижимает спиной к стене, блокируя руки. Это произошло за одну секунду. Один шаг — и её спина ударилась о холодную стену, его ладонь упёрлась в стену рядом с её ухом, его второе предплечье — с другой стороны. Стаканчик кофе он каким-то чудом не пролил. Он стоял к ней непозволительно близко — настолько близко, что она чувствовала тепло его тела, чувствовала его запах: терпкий кофе, мятная жвачка, едва уловимый одеколон с нотой кедра. Его глаза метали молнии. — Решила поиграть с мелким? — шипит он, обдавая её запахом кофе и мяты. — Ты здесь, чтобы работать, а не таскаться по ночам по салонам! Его голос был тихим. Низким. Ядовитым. Тем самым голосом, которым он отчитывал её в студии, когда она брала неправильную ноту. Но сейчас в нём было что-то ещё. Что-то, что не имело никакого отношения к работе. Что-то очень личное. Что-то почти… ревнивое. И До Дже это услышала. В обычной ситуации она бы испугалась. Опустила глаза. Промолчала. Но сейчас в ней что-то лопнуло. После ночи на крыше с Намджуном. После ночи на скейт-парке с Чонгуком. После сорокаминутной выволочки от Бан-пиди. После всего этого её защитный механизм врубился на полную мощность, и она почувствовала, как старая, знакомая, любимая ярость поднимается у неё в груди, как чёрный дым. Чёрта с два она будет молчать. Она медленно подняла на него глаза. И усмехнулась — той самой ленивой, опасной, кошачьей усмешкой, которая в Лос-Анджелесе валила парней на спину одним движением. И подалась вперёд. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы её грудь под тонким платьем мягко коснулась его груди под чёрной худи. Чтобы он почувствовал тепло. Чтобы он почувствовал её. — А ты злишься из-за нарушения графика, Юнги-я? — Её голос был тихим, почти шёпотом, с той самой ноткой провокации, которой она пользовалась на сцене, когда нужно было довести зал до точки кипения. — Или потому, что там был Чонгук, а не ты? Слово «Юнги-я» — без хёна, без щи, без ним, без любого почтительного суффикса, только голое имя с фамильярной частицей «-я», которой обращаются к ровесникам, к близким друзьям, к любовникам, — упало между ними, как граната с выдернутой чекой. Юнги замер. Он замер абсолютно. Полностью. Каждая мышца в его теле остановилась в одно мгновение. Его дыхание остановилось. Стаканчик кофе застыл в воздухе. Только его зрачки — она видела это так чётко, как будто смотрела через увеличительное стекло, — резко расширились. Корея — это страна, где обращение значит всё. Где иерархия закодирована в языке. Где назвать человека старше тебя по имени, без титула, без почтительной формы — это акт. Это или абсолютная близость, или абсолютная провокация. Третьего не дано. И До Дже только что выбрала второе. С полным осознанием. Со звериным расчётом. Его взгляд опустился. Очень медленно. Слишком медленно. От её глаз — к её скулам — к её губам. И задержался там. До Дже почувствовала, как у неё внутри всё сжалось в тугой, горячий, болезненный комок. Это был тот самый момент. Тот самый перекрёсток. Тот самый миллиметр между «потом ты будешь сожалеть всю оставшуюся жизнь» и «потом ты будешь сожалеть всю оставшуюся жизнь, что не произошло». Его лицо приблизилось к её на сантиметр. На полсантиметра. На миллиметр. Она чувствовала его дыхание на своих губах. Кофе. Мята. Что-то ещё — какой-то дикий, мужской, очень опасный запах, который она впервые в жизни почувствовала так близко. Секунду кажется, что он её поцелует, просто из звериной злости, но он с ругательствами отшатывается и уходит. — Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы. — Щибаль. Чёрт, чёрт, чёрт. Он отступил на шаг. Потом ещё на один. Его рука, всё ещё державшая стаканчик кофе, дрожала — едва заметно, но дрожала. Он провёл ладонью по лицу, по волосам, сжал в кулак прядь и отпустил. Он смотрел на неё с таким выражением, словно она только что выстрелила в него в упор. Словно она была чем-то непостижимым. Чем-то опасным. Чем-то, от чего нужно было бежать как можно быстрее и как можно дальше. — Не делай так больше, — наконец сказал он. Его голос был хриплым и тихим. — Никогда. Ты меня поняла? Она не ответила. — Поняла? — повторил он жёстче. — Что именно «не делать», Мин-пиди-ним? — Она нашла в себе силы сохранить голос ровным. — Не звать тебя по имени? Или не подходить близко? Он посмотрел на неё ещё секунду. Долгую. Тяжёлую. Такую, в которой умещалась целая жизнь. Потом развернулся и ушёл. Быстрым шагом. Не оборачиваясь. Стаканчик кофе он, кажется, забыл выпить. До Дже стояла в пустом коридоре, прижавшись спиной к стене, ещё минут десять. Её колени подгибались. Её ладони горели. В груди стучало сердце так громко, что казалось — это слышно на весь этаж. Где-то очень далеко, внутри неё, какой-то очень тихий, очень разумный, очень предупредительный голос произнёс: «Ты только что сделала очень большую ошибку.» А другой голос — громче, ярче, наглее — ответил: «Или самую правильную вещь в своей жизни.» Она не знала, какому верить. Она поправила платье. Поправила волосы. Прокляла Чонгука и его пирсинг, прокляла Бан-пиди и его тихие нотации, прокляла себя за слово «Юнги-я». И пошла на вокальный коучинг — потому что это была её работа, потому что у неё было через двадцать минут начало занятия, потому что жизнь, как всегда, не давала пауз. Но в груди у неё, вместо привычной тяжести и страха, теперь был жар. Густой, плотный, горячий жар, от которого у неё подгибались колени. И она поняла — впервые за очень долгое время, — что она в большой беде. В очень, очень большой беде.