Трезвый приговор в Genius Lab

К тринадцати часам дня тупая похмельная боль в висках До Дже сменилась изнуряющей, сухой тяжестью. Время в лабиринтах HYBE текло иначе — здесь не было солнца, только бесконечные коридоры со скрытым неоновым освещением и двери с электронными замками. В этой стерильной изоляции полумрак Genius Lab больше не казался До Дже уютным убежищем, где ночью они делили одну бутылку виски на двоих. Сейчас студия напоминала операционную, готовую к анатомическому вскрытию ее амбиций. Запах ночного перегара, дешевого табака и влажного зимнего ветра полностью испарился. Его сменил ровный, почти медицинский запах кондиционированного воздуха, дорогого дерева акустических панелей RPG и горького, пережженного кофе. На массивном дубовом столе Юнги больше не было хаоса. Никаких пустых стаканов или разбросанных оберток. Все стояло на своих местах с пугающей, почти маниакальной аккуратностью. Единственным напоминанием о течении времени был огромный пластиковый стакан из-под айс-американо. Лед в нем почти растаял, превратившись в мутную, холодную жижу, на дне которой осел темный кофейный осадок. Конденсат крупными каплями стекал по прозрачному пластику, собираясь в небольшую лужицу на лакированной поверхности стола. Юнги не вытирал ее. Он вообще не обращал внимания на внешние раздражители. — Слишком много воздуха во второй фразе, — раздался в наушниках До Дже его голос. Он звучал через систему обратной связи обращенным внутрь нее самой — чистый, сухой, лишенный даже намека на утреннюю хрипоту или ночную слабость. В этом голосе не было злости, и именно это пугало ее больше всего. Это был голос Мин Юнги-продюсера, профессионала, за плечами которого стояли десятки мировых хитов. Человека, который умел препарировать чужие эмоции на звуковые дорожки, оставаясь при этом абсолютно невозмутимым. До Дже стояла в изолированной вокальной кабине — тесном «аквариуме» со стеклянной стеной, обитом темно-серым акустическим поролоном. Тяжелая герметичная дверь отсекала ее от внешнего мира, превращая кабину в барокамеру. Внутри было душно. Тяжелый металлический микрофон Neumann U87, подвешенный на пауке-амортизаторе, висел перед ее лицом как безжалостный судья. Поп-фильтр хранил едва уловимый сладковатый запах клубничного леденца, который она сосала перед входом, пытаясь перебить привкус паники и сухости во рту. Через двойное звуконепроницаемое стекло До Дже видела Юнги. Он сидел в своем глубоком кожаном кресле, слегка ссутулившись, положив локти на пульт. На нем была простая черная футболка свободного кроя и темная кепка, козырек которой отбрасывал глубокую тень на верхнюю половину лица. Его бледные, почти прозрачные пальцы быстро и механично двигались по фейдерам контроллера Avid S6. На экранах трех огромных мониторов бесконечными разноцветными змеями тянулись дорожки аудиоредактора Pro Tools. Зеленые, синие, желтые полосы — визуализация ее голоса, который он сейчас безжалостно резал на куски. Он не избегал ее взгляда. Когда он поднимал голову, чтобы свериться с партитурой или сделать пометку в блокноте, его темные, узкие глаза смотрели прямо на нее сквозь стекло. Но в этом взгляде не было и следа того мужчины, который несколько часов назад на ледяном балконе сжимал пальцами ее воротник. Дистанция между ними сейчас казалась не просто профессиональной — она ощущалась как железобетонная стена, покрытая толстым слоем промышленного льда. — Джей, ты меня слышишь? — снова раздался его голос, на этот раз чуть более требовательный. — Ты поешь индастриал-рок, а не сопливую балладу для вечернего эфира. Мне не нужен этот твой красивый, чистый вокал. Мне нужен напор. Связки должны вибрировать на грани срыва, понимаешь? Ты должна выплевывать эти слова, а не напевать их, как колыбельную. До Дже сглотнула сухую слюну. В наушниках ее собственное сглатывание прозвучало оглушительным, влажным щелчком. Она чувствовала себя голой под этим хирургическим светом кабины. Ее косуха, тяжелые ботинки, агрессивный макияж — вся ее уличная броня, которой она так гордилась в Лос-Анджелесе, здесь, перед его пультом, превращалась в грошовый маскарад. — Поняла, — коротко бросила она в мембрану микрофона. Голос прозвучал глухо и неуверенно. — Не вижу уверенности, — Юнги даже не поднял головы, его пальцы продолжали крутить ручку эквалайзера. — Давай еще раз с тридцать седьмого такта. Там, где вступает грязный синтезатор. Постарайся попасть в сильную долю. И не затягивай гласные. Корейский язык не прощает затянутых гласных в таком темпе, это звучит грязно. — Я знаю, как звучит корейский, — огрызнулась она, мгновенно включая свой защитный режим. — Если бы знала — мы бы не переписывали этот дубль в двенадцатый раз, — ровно, без единой эмоции парировал Юнги. — Приготовилась. Три, четыре. В наушниках защелкал метроном. Его механический, бездушный стук — ти-клак, ти-клак, ти-клак — казался До Дже ударами крошечного молоточка по ее обнаженным нервам. Вступил тяжелый, дисторшированный бас, поддержанный рваным, индустриальным битом. Эта музыка была темной, агрессивной, идеальной для ее голоса. Но сейчас До Дже не могла поймать ритм. Внутри нее все сжималось от противоречивых чувств. Каждый раз, когда она открывала рот, перед глазами всплывало его лицо в предрассветных сумерках. Его хриплое: «Я хочу тебя. Хватит бегать». Она сделала глубокий вдох, пытаясь вытолкнуть звук из самой диафрагмы, закричать, выдать ту самую ярость, которую он требовал. Но на переходе к припеву ее голос предательски дал петуха, сорвавшись на жалкий, сиплый шепот. Метроном мгновенно стих. Музыка оборвалась на полуслове, оставив после себя лишь низкочастотный гул в динамиках. До Дже замерла, не опуская головы, уставившись в пол вокальной кабины. Ей хотелось провалиться сквозь эти дорогие звукоизоляционные панели прямо в подвал здания. Она слышала свое тяжелое, прерывистое дыхание в наушниках. Она облажалась. Снова. И перед кем — перед человеком, который держал в руках всю ее жизнь. Через стекло она увидела, как Юнги медленно снял свои наушники-вкладыши, аккуратно свернул провод и положил их на край пульта. Его движения были осознанными, неторопливыми и оттого еще более зловещими. Он поднялся с кресла, поправил кепку и направился к двери вокальной кабины. Каждый его шаг по ковролину студии отдавался в ушах До Дже глухим, нарастающим давлением. Тяжелая герметичная дверь вокальной кабины открылась с характерным, почти бесшумным вздохом — сработал пневматический доводчик, выравнивая давление воздуха между изолированным «аквариумом» и основным пространством Genius Lab. Этот звук всегда ассоциировался у До Дже с выходом в открытый космос. Но сейчас за пределами кабины ее ждал не спасительный кислород, а ледяной вакуум чужого контроля. Юнги стоял на пороге. Он не делал попыток войти внутрь ее личного пространства, но его фигура, заслоняющая дверной проем, полностью блокировала единственный путь к отступлению. Он стоял, слегка откинув голову назад, отчего козырек кепки больше не скрывал его глаза. В них не было утренней усталости или ночной затуманенности алкоголем. Только чистая, пугающая фокусировка хищника, который точно знает слабые места своей жертвы. — Выходи, — негромко сказал он. — На сегодня с записью закончено. Насиловать связки в таком состоянии бесполезно. Только зря потратим студийное время, которое у HYBE расписано по минутам. До Дже почувствовала, как к горлу подступает горькая, горячая обида. Ей хотелось швырнуть наушники в стену, закричать, что это он виноват в ее зажимах, что его присутствие душит ее. Вместо этого она аккуратно повесила Beyerdynamic на металлическую стойку Neumann — пальцы дрожали, и дужка наушников со звоном ударилась о металл. Она вышла в аппаратную, намеренно задев Юнги плечом. Тот даже не шелохнулся, словно был сделан из того же гранита, что и стены этой башни. Она сделала несколько шагов к дивану, собираясь схватить свой рюкзак и просто сбежать. Ей нужно было на воздух. Ей нужно было спрятаться в каком-нибудь грязном переулке Итэвона, где правила игры были проще и понятнее. Но сзади раздался звук, который заставил ее замереть на месте. Клац. Это был сухой, тяжелый щелчок электронного замка. Юнги не просто закрыл дверь — он приложил ладонь к сенсорной панели на стене, блокируя вход снаружи. Красный светодиод над дверью загорелся ровным, тревожным светом. Теперь никто — ни менеджеры, ни стафф, ни даже Бан Шихёк — не мог войти в студию без специального мастер-ключа, который был только у высшего руководства. Они остались в абсолютной, глухой изоляции. В Genius Lab не проникал ни один звук извне. Стены толщиной в полметра, обшитые специальным звукопоглощающим волокном, поглощали даже эхо их собственного дыхания. — Зачем ты запер дверь? — До Дже обернулась резко, ее косуха громко зашуршала жесткой кожей. Она выставила вперед подбородок, пытаясь вернуть себе привычный дерзкий вид. — Решил закончить то, что начал ночью? Или продюсер Мин хочет поиграть в авторитет? Юнги медленно повернулся от двери. Он не спеша подошел к своему рабочему столу, оперся о него поясницей и скрестил руки на груди. Этот жест сделал его плечи еще шире, а позу — монументальной. Он смотрел на нее без гнева, без раздражения. В его взгляде читалась глубокая, почти отеческая усталость взрослого человека, который вынужден объяснять очевидные истины капризному ребенку. — Сядь, Джей. Разговор будет долгим. — Я могу стоять, — она упрямо скрестила руки на груди, в точности скопировав его позу. Ее пальцы впились в жесткую кожу рукавов куртки. Это был ее щит. Ее дешевый, фальшивый щит из Лос-Анджелеса, где кожаная косуха и тяжелые ботинки защищали от уличных подонков. Юнги тяжело вздохнул и покачал едва заметно головой. — Ты можешь стоять хоть до утра, если тебе так легче защищать свое эго, — его голос звучал тихо, но заполнял каждый уголок комнаты. — Давай поговорим о вчерашнем. Раз уж ты так отчаянно пытаешься вытащить это на поверхность. До Дже затаила дыхание. Сердце заколотилось в грудную клетку с такой силой, что ей показалось, будто Юнги слышит этот ритм. — Вчера на балконе, — продолжил Юнги, переводя взгляд на свои бледные пальцы, а затем снова возвращая его к ее лицу, — я сказал, что хочу тебя. Я не собираюсь забирать эти слова назад. Я не был пьян настолько, чтобы не соображать, что делаю и с кем. И да, если бы я не остановился, мы бы сейчас не записывали альбом. Мы бы занимались совсем другими вещами. Это правда. Я хочу тебя как женщину, Джей. С первого дня, как ты вошла в эту студию со своим фальшивым апломбом и злыми глазами. Слова Юнги падали на пол студии тяжелыми свинцовыми каплями. До Дже ожидала чего угодно: отрицания, попыток перевести все в шутку, корпоративных извинений. Но эта абсолютная, голая, трезвая честность обезоружила ее. Ее защита дала трещину. Она почувствовала, как краска приливает к ее щекам, а во рту становится сухо. — Тогда почему… — ее голос сорвался, потеряв прежнюю металлическую уверенность. — Почему ты сейчас ведешь себя так, словно я пустое место? Словно между нами ничего не произошло? Юнги сделал один шаг вперед. Всего один, но расстояние между ними сократилось до опасного минимума. До Дже почувствовала легкий запах его парфюма — ветивер, горький табак и холодная мята. — Потому что я взрослый мужчина, Джей. А ты — глупый подросток, который играет в опасные игры, не понимая их последствий, — его голос стал жестче, в нем проступили стальные ноты. — Посмотри на себя. Ты натянула эту куртку, набила татуировки, ведешь себя как уличная бунтарка, которой море по колено. Ты думаешь, что если ты выжила в черных кварталах ЛА, то ты видела жизнь? Ты думаешь, что твоя колючесть — это сила? Он горько усмехнулся, сделав еще полшага вперед. Теперь он стоял так близко, что До Дже видела крошечные золотистые крапинки в его темных зрачках. — Это не сила, Джей. Это дешевая броня. Детская игра в независимость. И эта игра рассыплется в прах при первом же реальном столкновении с этой индустрией. Ты приехала в Корею, подписала контракт с одним из крупнейших лейблов мира, но ведешь себя так, будто мы все еще сидим в подвальном клубе и читаем рэп за банку пива. Каждое его слово попадало точно в цель. До Дже чувствовала, как ее хваленая «крутизна», ее выпестованный годами образ сильной и независимой JJ, лопается как мыльный пузырь. Он препарировал ее душу с той же легкостью, с какой резал вокальные дорожки в Pro Tools. Ей стало невыносимо стыдно — не за то, что произошло ночью, а за то, какой жалкой и маленькой она выглядела в его глазах прямо сейчас. — Ты ничего не знаешь обо мне, — процедила она сквозь зубы, чувствуя, как внутри все клокочет от бессилия. — Ты думаешь, я приехала сюда развлекаться? Ты думаешь, эти татуировки и эта куртка — просто шмотки из бутика на Каннаме? Я выгрызала свое право заниматься музыкой в подвалах, где за неправильное слово могли прострелить колено. Я знаю, что такое выживать. — В ЛА, — безжалостно оборвал ее Юнги. — В ЛА ты выживала на улицах. Там правила простые и грязные. А здесь, в Сеуле, правила чистые, стерильные и оттого стократно более ублюдские. На улице ты видишь своего врага. Здесь твой враг улыбается тебе, кланяется на камеру, а потом подписывает контракт, который лишает тебя права на собственное имя. Он подошел еще ближе. Теперь их разделяло буквально полшага. До Дже видела отражение синих экранов в его зрачках. Он казался огромным, хотя физически не превосходил ее ростом. От него веяло такой монументальной, тяжелой уверенностью, что у нее перехватило дыхание. — Твоя уличная броня здесь — просто картон, Джей. Она защищает тебя от мелких хулиганов, но бесполезна против многомиллионной корпоративной машины. Ты думаешь, что ты сильная, потому что умеешь огрызаться. Но настоящая сила здесь — это умение держать удар молча. И играть по правилам, пока ты не станешь достаточно крупной фигурой, чтобы эти правила диктовать. Он протянул руку и медленно, кончиками пальцев, коснулся воротника ее кожаной куртки. До Дже вздрогнула, но не отшатнулась. Ее сердце колотилось где-то в горле. Его пальцы скользнули по жесткой коже вниз, словно оценивая качество материала. — Красивая куртка, — тихо сказал он, и в его голосе проскользнула едва уловимая, почти нежная грусть. — Но под ней — испуганная девчонка, которая боится, что ее раскусят. Боится, что если она откроется кому-то, ее сломают. Поэтому ты и устроила эту сцену утром. Ты хотела, чтобы я наорал на тебя. Или чтобы я полез к тебе целоваться, чтобы ты могла обвинить меня во всех грехах и сбежать в свой безопасный ЛА с гордо поднятой головой. «Ах, этот грязный корейский шоу-бизнес, этот авторитетный продюсер воспользовался мной». Так ведь? До Дже замерла. Каждое его слово попадало прямо в цель, раскалывая ее хлипкую психологическую защиту, как дешевое стекло. Он видел ее насквозь. Он читал ее мотивы, как открытую книгу с крупным шрифтом. — Я не… — выдохнула она, но оправдание застряло в горле. Это была правда. Она действительно искала повод для саботажа. Потому что саботировать проект и уйти жертвой было гораздо проще, чем остаться, работать на пределе возможностей и столкнуться лицом к лицу со своими настоящими чувствами. Юнги убрал руку от ее куртки и снова засунул пальцы в карманы брюк. Дистанция вернулась мгновенно — холодная, профессиональная, непреодолимая. — А теперь слушай меня очень внимательно, — его голос упал на полтона, став сухим и деловым. — Сейчас я объясню тебе, как устроен этот мир на самом деле. И почему твои подростковые бунты здесь никого не волнуют. Юнги отошел к своему креслу, но не сел, а остался стоять, опершись рукой о спинку. В этом жесте была власть человека, который находится на своей территории и полностью контролирует ситуацию. — Давай включим холодную логику, Джей, — начал он, и его тон окончательно лишился каких-либо личных интонаций. Это был голос топ-менеджера HYBE, просчитывающего риски. — Допустим, мы поддаемся этому... импульсу. Допустим, мы переступаем черту. Мы спим. Или начинаем встречаться втайне от компании. Как ты думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем об этом узнают? До Дже промолчала, угрюмо глядя на свои ботинки. — Неделя. Максимум две, — сам же ответил Юнги. — В этом здании камеры на каждом углу. У каждого менеджера есть глаза и уши. А еще есть сасэны, которые дежурят у ворот двадцать четыре часа в сутки. Они вычислят твою машину, твои маршруты, марку твоих сигарет и то, в какое время в моих окнах гаснет свет. И вот тогда начнется настоящая игра. Он сделал паузу, давая ей возможность прочувствовать всю тяжесть его слов. В студии по-прежнему тихо гудела аппаратура, и этот звук казался монотонным гулом приближающейся катастрофы. — Что будет со мной? — Юнги едва заметно пожал плечами. — Ничего смертельного. Я — Шуга из BTS. Я приношу этой компании миллиарды вон. Меня пожурят в кабинете директоров. Заставят написать публичное письмо с извинениями за «неосторожное поведение, вызвавшее беспокойство фанатов». Мой личный бренд немного пошатнется, но фандом защитит меня. Я пережду бурю в студии, выпущу новый сольный альбом, и все забудется. Он посмотрел на нее в упор — жестко, без тени жалости. — А теперь подумай, что будет с тобой, Джей. До Дже почувствовала, как внутри все сжалось в холодный, липкий комок. — Ты — начинающая артистка. Иностранка. Твой дебют еще даже не состоялся. Как только слухи просочатся в сеть, корейские нетизены сожрут тебя живьем. Тебя назовут девчонкой, которая пробила себе дорогу в индустрию через постель продюсера. Тебя обвинят в том, что ты разрушаешь репутацию ветерана сцены. Все твои музыкальные заслуги, весь твой талант, твои тексты, над которыми ты плакала по ночам — все это будет помножено на ноль. Статьи в СМИ будут пестреть заголовками о том, как ты «соблазнила» старшего коллегу. Компания мгновенно заморозит твой контракт. Твой альбом никогда не выйдет. Твои мастер-записи останутся гнить на серверах HYBE, а тебя тихо, без шума, депортируют обратно в Лос-Анджелес с волчьим билетом. Ни один приличный лейбл больше не подпишет с тобой контракт. Каждое его слово ложилось на ее плечи неподъемной плитой. До Дже физически ощущала, как рушится ее иллюзия контроля. Она всегда думала, что ее музыка — это ее щит и меч. Но в этой стране, в этой системе, музыка была лишь крошечной деталью огромного механизма, который мог раздавить ее и не заметить. — Но это еще не все, — тихо добавил Юнги, и его глаза опасно блеснули. — Есть еще юридическая сторона. Я — твой продюсер. Я старше. У меня больше влияния в этой компании. Если об этом узнает юридический отдел, меня могут обвинить в злоупотреблении властью. В харассменте. В использовании служебного положения ради личной выгоды. Наш корейский закон очень чувствителен к таким вещам. Даже если все будет добровольно — для общества я стану монстром, который воспользовался слабостью и неопытностью стажерки-иностранки. Ты хочешь такой судьбы для меня? Ты хочешь разрушить то, что я строил десять лет, ради минутной слабости на балконе? До Дже открыла рот, чтобы возразить, но не смогла выдавить ни звука. Ее горло перехватило спазмом. Ей впервые в жизни стало по-настоящему, до дрожи в коленях, страшно. Не за себя — за него. И от осознания того, насколько разрушительной может быть их связь. Она посмотрела на Юнги. Он стоял перед ней — бледный, собранный, абсолютно трезвый и безжалостно честный. В его глазах не было злости на нее. Было лишь глубокое понимание реальности. И это понимание делало его недосягаемым. — Поэтому у нас есть только два пути, Джей, — Юнги подошел к столу и положил ладонь на клавиатуру компьютера, словно ставя точку в их неформальных отношениях. — Либо мы прямо сейчас забываем все, что было за пределами этой студии. Забываем балкон, забываем виски, забываем то, как я держал тебя за плечи. Мы работаем как профессионалы. Стерильно. Жестко. До твоего официального релиза. Мы пишем этот альбом, делаем из тебя звезду, и только после того, как ты прочно встанешь на ноги и твой контракт перестанет зависеть от каждого чиха прессы — только тогда мы вернемся к этому разговору. Если, конечно, у нас все еще останется такое желание. Он сделал глубокий вдох и посмотрел ей прямо в душу. — Либо второй вариант. Я прямо сейчас звоню Шихёку. Говорю, что у нас непреодолимые творческие разногласия. Я передаю все твои демо-записи другому продюсеру — например, кому-то из команды Pdogg. Они допишут альбом. Он будет хорошим, качественным, но в нем не будет моей души. И мы больше никогда не пересечемся в этом здании. Я не буду вмешиваться в твою жизнь, а ты не будешь отвлекать меня от моей работы. Юнги замолчал. В студии воцарилась такая глубокая, звенящая тишина, что До Дже казалось, будто она слышит, как падает пыль на лакированную поверхность пульта. — Выбирай, Джей, — тихо закончил он. — Время пошло. До Дже стояла посреди студии, чувствуя себя невероятно маленькой. Вся ее напускная дерзость, ее лос-анджелесский пафос, ее косуха и тяжелые ботинки — все это казалось теперь глупым карнавальным костюмом. Она впервые в жизни осознала разницу между детским бунтом и взрослой ответственностью. Она поняла, что Юнги сейчас делает то, на что у нее самой никогда бы не хватило смелости: он защищает их обоих. Его холодность была не равнодушием, а единственным доступным ему способом уберечь ее от саморазрушения. Ее гордость была уязвлена, растоптана и сожжена. Ей хотелось заплакать, но слезы были бы еще одним признаком слабости, а она больше не хотела выглядеть в его глазах ребенком. Она сделала глубокий вдох, расправила плечи и посмотрела ему прямо в глаза. На этот раз ее взгляд был чистым, лишенным фальшивой агрессии. — Я выбираю работу, — тихо, но твердо сказала она. Юнги смотрел на нее несколько секунд. В глубине его глаз промелькнуло что-то похожее на облегчение и... уважение. Напряжение, царившее в его плечах, едва заметно спало. — Хорошо, — кивнул он, и его голос мгновенно вернулся к профессиональному, будничному тону. — Рад, что у тебя хватило мозгов принять правильное решение. А теперь садись на стул. Мы возвращаемся к тридцать седьмому такту. И на этот раз я хочу услышать в твоем голосе злость, а не обиду. Работай, Джей.