Снег на ресницах, виски на языке

Сеульский рассвет в декабре никогда не бывал ласковым. Он просачивался сквозь узкую щель между дешевыми пластиковыми жалюзи грязным, асфальтовым цветом, ложась на линолеум ее крошечного ванрума кривыми холодными полосами. Это был свет, который не обещал надежды, — он лишь констатировал беспощадный факт: еще один день выживания начался. В воздухе стоял застоявшийся запах пыли, дешевого пластика и остатков вчерашней жизни, смешанный с едким ароматом растворимого кофе из пакетиков, который она так и не выкинула. До Дже проснулась от того, что ей казалось, будто ее черепную коробку изнутри медленно и методично сверлят тупым, раскаленным сверлом. Сухой, горячий воздух от работающего на полную мощность ондоля высушил горло до состояния наждачной бумаги, делая каждый вдох болезненным. Во рту стоял отчетливый, отвратительный привкус — смесь дешевого виски, горького ментола и чего-то приторно-сладкого. Остатки вчерашней ночи, которая должна была быть просто «прощальной вечеринкой», превратились в ядовитый осадок. Она не шевелилась. Лежала на спине, широко открытыми глазами уставившись в серый потолок, на котором нервно отбрасывала дерганую, почти зловещую тень голая ветка дерева за окном. Ее пальцы судорожно сжали край синтетического, неприятного на ощупь одеяла, сминая его в кулаке до побелевших костяшек. «Не думай об этом. Просто не думай. Забудь», — мантра пульсировала в висках синхронно с головной болью. Но мозг, предательски протрезвевший и очистившийся от алкогольного тумана, уже начал подбрасывать ей первые куски мозаики прошедшей ночи. Порционные, болезненные вспышки памяти, от которых под ложечкой начинало мерзко и мелко зудеть, будто под кожу запустили тысячи крошечных игл. Вот они сидят за столом. Проводы Джина. Воздух был таким холодным, что каждый вдох обжигал легкие, а изо рта шел густой пар. Все были пьяны той особенной, тоскливой пьянкой, когда впереди маячит неизбежное расставание. Смех, который звучал слишком громко в зимней тишине улицы. Джин шутил, стараясь всех подбодрить, Намджун что-то увлеченно объяснял, а Юнги… Юнги почти весь вечер молчал. Он сидел чуть поодаль, крутя в пальцах тяжелый стакан с янтарной жидкостью. И этот его взгляд — обычно расфокусированный, «закрытый» для всех, — сегодня был прикован к ней. Это было почти физически ощутимое давление, от которого у До Дже сводило мышцы. А потом был балкон. До Дже зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли желтые пятна. Она помнила шершавую ткань его пальто. Помнила, как ее собственные пальцы, покрасневшие от холода, цеплялись за его воротник. Он пах табаком, дорогим деревом и тем самым терпким виски. «Ты пахнешь кокосом, Джей», — его голос, обычно ленивый и низкий, тогда прозвучал хрипло, почти зло, с нотками, которые она боялась расшифровать. Он прижал ее к ледяной стене балкона так близко, что она чувствовала тяжелый стук его сердца через слои зимней одежды. — «Я хочу тебя. И я слишком хорошо всё помню, когда напиваюсь. Хватит бегать от меня». До Дже шумно выдохнула сквозь зубы и резко села на постели. Сердце мгновенно заколотилось в горле, отдаваясь болезненной пульсацией в висках. Ей было страшно. Не просто испуганно — ее накрыл тот самый экзистенциальный, липкий ужас, который она всегда испытывала в детстве, когда ситуация выходила из-под контроля. В ее мире близость всегда была синонимом уязвимости. А уязвимость на улицах Лос-Анджелеса, где она выросла, означала смерть. Если ты подпускаешь кого-то слишком близко, этот кто-то получает в руки нож, направленный прямо в твою грудь. Мин Юнги был ее продюсером. Человеком, который держал в руках ее будущее в этой стерильной, безжалостной компании. Он был ее билетом наверх, ее наставником. И теперь, после этой ночи, вся выстроенная ею защита — весь этот панцирь циничной, колючей девчонки-бунтарки — дал глубокую трещину. — Черт, черт, черт… — прохрипела она, опуская ноги на холодный пол. Она судорожно потянулась к куртке, брошенной вчера прямо на стул у двери. Пальцы нырнули в глубокий карман в поисках пачки сигарет. Ей нужно было затянуться, впустить в легкие горький дым, чтобы хоть как-то заземлиться, вернуть себя в реальность, где правила просты и понятны. Но вместо картона пачки пальцы наткнулись на что-то мелкое и пластиковое. До Дже вытащила руку. На ее ладони лежали три клубничных леденца Chupa Chups. Она тупо уставилась на яркие обертки. Юнги сам сунул их ей в карман перед тем, как вызвать такси, когда она в очередной раз закашлялась от дешевого табака. «Жри это вместо своих сосок с никотином», — буркнул он тогда, пряча нос в шарф. Вместо того чтобы согреть, это воспоминание заставило ее внутренне сжаться. Ее привычный защитный паттерн сработал мгновенно, как часы. Напасть первой. Огрызнуться. Обесценить. Назвать все произошедшее пьяным бредом, ошибкой, минутной слабостью взрослого мужика, который просто перебрал с алкоголем. До Дже с силой швырнула леденцы на кухонный стол. Один из них покатился по лакированной поверхности и со стуком упал на пол, но она даже не наклонилась. Она сорвала обертку со второго, сунула его в рот и поморщилась от приторно-сладкого, искусственного вкуса клубники. Он осел на языке тяжелым химическим слоем, но это было лучше, чем липкий привкус перегара и вчерашнего страха. В ванной ее встретило тусклое, беспощадное люминесцентное освещение. До Дже оперлась руками о край раковины и посмотрела на свое отражение. Из зеркала на нее глядело чужое лицо. Бледная, почти прозрачная кожа, на фоне которой темные круги под глазами казались почти черными. Растрепанный, жесткий маллет торчал в разные стороны, открывая татуировку в виде тонкой колючей проволоки на шее. Губы были искусаны до крови — следствие ее привычки грызть их во сне, когда снились кошмары о Лос-Анджелесе. — Соберись, — тихо приказала она себе, пуская ледяную воду. Она плеснула водой в лицо раз, другой, третий, пока кожа не онемела от холода, а в голове не прояснилось. Физическая боль всегда помогала ей заглушить ментальный шум. Она вытерла лицо жестким полотенцем, почти сдирая кожу, и вернулась в комнату. Ей нужны были доспехи. Сегодня — особенно. До Дже оделась быстро, не задумываясь, подчиняясь многолетней привычке маскировки. Черная безразмерная толстовка, скрывающая очертания тела. Сверху — тяжелая, заношенная кожаная куртка-косуха с потертыми металлическими молниями. Свободные карго-штаны и грубые армейские ботинки на толстой подошве, которые делали ее шаг тяжелым и уверенным. Напоследок она натянула черную кепку до самых бровей и надела маску, скрывая нижнюю половину лица. Теперь она снова была «JJ» — колючей, агрессивной сольной артисткой. Никто не должен был увидеть девчонку, чье сердце готово было выпрыгнуть из груди от одной мысли о продюсере Мине. Выйдя из дома, она сразу попала в объятия декабрьского Сеула. Воздух здесь был не просто холодным — он был сухим и колючим, как битое стекло, сразу оседая на легкие. Мелкая ледяная крупа, больше похожая на сахарную пудру, смешанную с промышленной копотью, танцевала в свете уличных фонарей, которые еще не успели погаснуть. До Дже поплотнее запахнула куртку. В этом городе люди ходили так, будто боялись занять лишний кубический сантиметр пространства: в одинаковых длинных пуховиках, с опущенными головами, уткнувшись в экраны смартфонов. Они были похожи на косяк рыб, плывущих в одном направлении, чтобы не утонуть. Она чувствовала себя среди них чужой, как ржавая железная деталь, случайно попавшая в механизм дорогого швейцарского хронометра. Такси подъехало через пару минут. Водитель — пожилой мужчина с усталыми глазами — даже не взглянул на нее, когда она назвала адрес. Он лишь молча кивнул, и машина тронулась, мягко шурша шинами по промерзшему асфальту. До Дже прислонилась лбом к стеклу. Холод проникал сквозь кожу прямо в кость, но это помогало. Снаружи проплывал сонный город. За окном мелькали витрины круглосуточных магазинов с ярким неоном, высокие жилые комплексы, похожие на бесконечные бетонные соты, и, наконец, серый, закованный в гранит Ханган. Вода у берегов уже подернулась тонкой коркой льда, безжизненно поблескивая в рассветных сумерках. В голове, как на закольцованной пленке, крутились сценарии. «Что он сделает?» Юнги был профессионалом до мозга костей. Его холодный, расчетливый разум всегда брал верх над эмоциями. Он мог написать трек о любой боли, мог вывернуть душу наизнанку в своих текстах, но в жизни… В жизни он оставался закрытым сейфом с цифровым замком, к которому у нее не было кода. Сценарий первый: он сделает вид, что ничего не помнит. Встретит ее в студии со стаканом ледяного американо, бросит дежурное «привет» и сразу начнет говорить о битах, сведении и «неправильной подаче звука» в припеве. Это будет больно. Это ударит по ее эго, по ее женской гордости, но это будет безопасно. Они вернутся к прежней субординации: учитель и ученица, продюсер и артист. Она стерпит. Она умела терпеть. Сценарий второй: он отменит проект. Скажет Бан Шихёку, что они «не сошлись характерами» или что ее вокал не подходит для его концепта. В корейской индустрии слухи распространялись со скоростью лесного пожара. Если Agust D откажется от нее — не как от артистки, а как от человека, которого он «не вынес», — на ее карьере сольной артистки можно будет ставить крест еще до дебюта. Ее просто задвинут в «долгий ящик», заставят годами гнить в тренировочных залах, отрабатывая движения до автоматизма, пока она не сломается окончательно. Она нервно крутила на пальце тяжелое металлическое кольцо. Юнги не был жестоким человеком, но он был прагматиком. Если она стала для него «помехой» — эмоциональным шумом, который мешает работать — он избавится от нее так же спокойно, как удаляет ненужную дорожку в проекте. — Мы приехали, — глухой голос таксиста вырвал ее из оцепенения. До Дже подняла глаза. Перед ней, уходя шпилем в серое небо, высилась огромная, монолитная башня HYBE. Здание из темного стекла и стали выглядело как футуристическая крепость, безразличная к человеческим драмам, разыгрывающимся внутри ее стен. Здесь каждый квадратный метр был пропитан амбициями, деньгами и жесточайшей конкуренцией. Она расплатилась и вышла. Ветер тут же ударил в лицо, заставляя зажмуриться. На ресницах снова застыл ледяной снег, но внутри у нее все горело от предчувствия неизбежного столкновения. Вестибюль встретил ее привычным, почти хирургическим запахом чистоты: смесью дорогого полироля для мрамора, кондиционированного воздуха и едва уловимого аромата эспрессо из служебной кофейни. Огромное пространство казалось безжизненным в этот ранний час. Лишь пара охранников у турникетов, чьи костюмы сидели на них так идеально, что казались частью тела, тихо переговаривались между собой. До Дже приложила свой электронный пропуск к сенсору. Раздался тихий, пищащий звук — зеленый огонек одобрительно моргнул, пропуская ее внутрь системы. Каждый ее шаг в тяжелых армейских ботинках отдавался неестественно громким эхом в этом храме стерильности. В зеркальной поверхности дверей скоростного лифта она увидела себя: черное пятно, нелепый, угловатый силуэт на фоне безупречной, минималистичной архитектуры. Она выглядела здесь чужеродно, как сорняк, проросший сквозь трещину в дорогом импортном асфальте. В Сеуле, в этой индустрии, ее лос-анджелесское прошлое — с его уличным рэпом, сомнительными знакомствами, дешевым виски и привычкой выживать любой ценой — всегда торчало наружу. Как бы стилисты ни пытались упаковать ее в рамки «эстетичного K-pop бунтаря», как бы ни корректировали ее образ, чтобы он был «безопасным» для массового потребителя, — внутри она оставалась той же девчонкой, которая знала, как драться за место под солнцем. Она нажала кнопку шестнадцатого этажа. Кабина лифта, бесшумная и быстрая, плавно тронулась вверх, слегка закладывая уши. «Десять секунд. Девять. Восемь…» До Дже прикрыла глаза, чувствуя, как внутри все туже стягивается узел паники. Клубничный леденец во рту окончательно растаял, оставив после себя лишь кислую химическую слюну, которую она машинально сглотнула. Лифт тихо звякнул, сообщая о прибытии на этаж продюсерских студий. Здесь, в лабиринте узких коридоров, за обитыми звукоизоляционной кожей дверями, ковалась музыка, которая правила мировыми чартами. На стенах висели платиновые диски и постеры, но сейчас они казались До Дже надгробными плитами. Она вышла из лифта и пошла по коридору, намеренно стуча каблуками сильнее обычного, чтобы заглушить трусливый внутренний голос, умоляющий развернуться и уйти. Дорога к «Genius Lab» казалась бесконечной, как путь на эшафот. У двери студии Юнги она замерла, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Цифровой замок на двери тускло светился синим. Цифровой замок на двери «Genius Lab» тускло светился синим в полумраке коридора. До Дже знала этот код наизусть — Юнги сам ввел его в ее телефон в первый же день их совместной работы, бросив ленивое, почти безразличное: «Приходи, когда напишешь что-то стоящее. Стучать не надо, отвлекает». Она подняла дрожащую руку, колеблясь. Стоит ли входить? Может, развернуться и уйти в небытие, спрятаться в тренировочном зале, доводя движения до автоматизма, пока разум не отключится? «К черту границы. Мы уже перешли их вчера на том чертовом балконе», — зло подумала она. Пальцы быстро, почти агрессивно набрали комбинацию. Замок тихо щелкнул, и дверь плавно, бесшумно отъехала в сторону, открывая проход в полумрак студии. В «Genius Lab» было тепло. Воздух здесь казался плотным, насыщенным запахом табака, дорогого кофе и озона от мощной компьютерной техники. Это было святилище, личное пространство Юнги, в которое он пускал единиц. Единственным источником света были огромные, занимающие почти всю стену мониторы на рабочем столе — они заливали комнату приглушенным синим светом, который делал кожу мертвенно-бледной. Из колонок доносился едва слышный, зацикленный бас — тяжелый, медленный, вязкий бит, который они обсуждали еще три дня назад. Мин Юнги сидел в своем глубоком кожаном кресле, повернувшись спиной к двери. На нем была огромная черная толстовка с капюшоном, наброшенным на голову, из-под которого выбивались отросшие темные пряди. Его плечи были неестественно напряжены. На рабочем столе, рядом с клавиатурой и дорогой миди-клавиатурой, стоял пустой стакан из-под виски — тот самый, вероятно, что допивал остатки ночи — и полупустая пластиковая бутылка с водой. Он не обернулся, когда она вошла. Лишь его пальцы на мгновение замерли над трекпадом, прервав цикличный бит. — Опаздываешь, — его голос прозвучал удивительно ровно, низко и хрипло. В нем не было ни злости, ни похмельной слабости — только привычная, давящая уверенность человека, который всегда контролирует ситуацию. До Дже закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине студии как выстрел. Она стянула маску, повесив ее на подбородок, и сделала несколько шагов вперед, останавливаясь у края его рабочего стола. У нее внутри все дрожало, но она заставила себя смотреть прямо. — Метро стояло, — соврала она, не моргая. Голос прозвучал чуть более дерзко, чем нужно, выдавая ее защиту. — Такси не поймать. Снег. Юнги медленно, с какой-то хищной грацией повернулся в кресле. Под глазами у него залегли глубокие тени — он явно не спал остаток ночи после того, как проводил ее. В этом утреннем, холодном полумраке его лицо казалось высеченным из бледного, холодного мрамора. Острые скулы, плотно сжатые тонкие губы. Никаких эмоций. Тот самый абсолютный «покерфейс», который он использовал на переговорах с директорами компании, чтобы скрыть, о чем он думает на самом деле. Он окинул ее медленным, оценивающим взглядом с ног до головы. Задержался на ее зажатых в кулаки руках, на потертой коже косухи, на искусанной губе. В его глазах не было насмешки, но До Дже почувствовала себя так, словно с нее живьем сдирали эти чертовы кожаные доспехи, оставляя ее совершенно нагой перед его проницательным взглядом. — Садись, — он кивнул на свободный стул рядом. — Надо отслушать вокальный дубль для третьего трека. Сведение почти готово. До Дже не шелохнулась. Ее мозг лихорадочно соображал. Он делает вид, что ничего не было? Серьезно? Он просто стер ту сцену, где прижимал ее к стене и говорил, что хочет ее? Внутри нее поднялась горячая волна возмущения, смешанная с диким, удушающим облегчением. Но облегчение быстро сменилось злостью. Она не собиралась играть в эти корпоративные прятки. Если они собираются работать дальше, ей нужно знать, где лежит этот чертов предохранитель. — Юнги, — резко оборвала она его, проигнорировав приглашение сесть. Она специально назвала его по имени, без уважительного «сонбэ» или «продюсер-ним», намеренно ломая корейский этикет, как сухую ветку под ногами. — Оставь вокал. Нам нужно поговорить о вчерашнем. Юнги медленно положил ладони на подлокотники кресла. Его пальцы, длинные и бледные, слегка постукивали по коже. Он поднял на нее глаза. В этом взгляде, глубоком и темном, как ночной Ханган, наконец проступило то, что она так отчаянно искала и чего одновременно боялась. Там не было безразличия. Там была тяжелая, затаенная страсть, смешанная с усталостью человека, который слишком долго сдерживал своих демонов. — О вчерашнем? — тихо переспросил он, слегка наклонив голову набок. На его губах появилась едва заметная, горькая усмешка. — А что вчера было, Джей? Мы просто выпили за здоровье Джин-хёна. Я перебрал. Ты проводила меня до такси. Всё. Это было ложью. Наглой, профессиональной ложью, призванной защитить их обоих от разрушения. — Ты держал меня на балконе, — ее голос сорвался на шепот, но в тишине студии он прозвучал как обвинение. Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, заставляя его смотреть на нее снизу вверх. — Ты сказал... ты сказал, что хочешь меня. Ты пах виски, Юнги. И ты не был настолько пьян, чтобы не соображать. Я знаю разницу между пьяным бредом и правдой. Юнги молчал несколько секунд. Бас из колонок продолжал давить на перепонки своим монотонным, гипнотическим ритмом. Затем он медленно встал. Он был не сильно выше ее, но его присутствие мгновенно заполнило все пространство между ними, вытесняя воздух. Он сделал шаг к ней — так близко, что До Дже почувствовала тепло, исходящее от его тела, и тот самый знакомый запах табака и мяты. — Допустим, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. Его голос вибрировал от скрытого напряжения, резонируя в ее груди. — Допустим, я сказал это. И допустим, я действительно этого хочу. Что дальше, Джей? Он протянул руку и медленно, почти невесомо коснулся пальцами ее подбородка, заставляя ее поднять голову выше. Его пальцы были холодными, но это прикосновение обожгло ее кожу, как открытый огонь. — Ты прибежала сюда в своих кожаных доспехах, готовая драться или бежать, — его шепот коснулся ее уха, заставив вздрогнуть. — Твой паттерн так предсказуем. Ты боишься. Ты боишься, что если я прикоснусь к тебе еще раз, ты потеряешь контроль. Так вот... я не собираюсь отменять проект. И я не собираюсь делать вид, что ничего не помню. Но если ты не готова к тому, что будет дальше — сядь на этот чертов стул и замолчи. А пока мы продолжаем работу над треком. Он отстранился, возвращаясь к своему рабочему месту, словно ничего не произошло, но в воздухе повисло электричество, которое невозможно было игнорировать.