Глава 4. Танец с Аккерманами

Движение началось с обеих сторон одновременно — синхронно, будто двое хищников, годами охотившихся в паре, не нуждались в словах или сигналах. Микаса сорвалась с крыши первой. Тёмная молния, рассекающая воздух с неестественной, пугающей скоростью. УПМ на её бёдрах выбросило тросы с резким, свистящим шипением сжатого газа, крюки вонзились в каменную кладку ближайшего дома, и тело полетело вперёд, разрезая пространство, как лезвие разрезает плоть. Клинки в обеих руках сверкали в бледном, болезненном свете пробивающегося сквозь тучи солнца — острия направлены прямо в грудь, в сердце, в саму жизнь. Глаза — тёмные, глубокие, пылающие сдерживаемой, тщательно контролируемой яростью — были прикованы к цели, не мигая, не отвлекаясь ни на что вокруг. Только враг. Только приказ. Только убить. Справа, с другой крыши, сорвался Леви. Его движение было иным — не таким яростным, не таким прямолинейным, но более... экономным? Выверенным до последнего миллиметра? Каждый жест, каждый поворот корпуса, каждый выброс троса были отточены до того предела, где техника перестаёт быть просто техникой и становится искусством. Высокая фигура в форме Разведкорпуса скользила в воздухе, как хищная птица, высматривающая добычу с высоты. Клинки в его руках не блестели — они были матовыми, потемневшими от бесчисленных использований, хранящими память о десятках, сотнях убитых титанов, и от этого казались ещё более смертоносными. Как старая, проверенная сталь, которая не нуждается в украшениях. Двое. Одновременно. Аккерманы. Чёрт. Сознание взорвалось каскадом вычислений — холодных, быстрых, беспощадных. Траектории, скорости, углы атаки, вероятные точки столкновения, уязвимые места, окна для контратаки, оценка рисков, взвешивание потерь. Всё это пронеслось в голове за долю секунды, как вспышка молнии в ночном небе. Тело отреагировало раньше, чем мысли успели оформиться в слова, в план, в стратегию. Инстинкт. Древний, отточенный, безошибочный. Первый выпад Микасы — прямой, яростный, предсказуемый в своей неистовой прямоте. Клинок, нацеленный в сердце, летел с такой скоростью, что воздух свистел, расступаясь перед лезвием, будто сама реальность пыталась уйти с его пути. Но тело уже смещалось в сторону, пропуская смертоносную сталь в миллиметрах от чёрной ткани спортивного костюма. Ветер от лезвия коснулся щеки — холодный, острый, как предупреждение. Разворот на пятках, кроссовки проскрежетали по булыжнику, высекая искры, центр тяжести сместился вниз и вбок. Движение — плавное, текучее, как вода, огибающая камень, как дым, ускользающий от пальцев. Микаса пролетела мимо, её клинок рассёк пустоту, а я уже оказалась за её спиной — там, где периферийное зрение не работает, где защита слабее всего. Удар. Быстрый, хлёсткий, точно выверенный до миллиметра. Носок кроссовка врезался в заднюю поверхность бедра Микасы — туда, где проходят крупные нервы и сухожилия, где даже небольшое воздействие вызывает временный паралич мышцы. Второй удар — ребром стопы в боковую часть колена, в связки, удерживающие сустав. Болевой шок прострелил ногу девушки, мышцы подвели, отказали, сустав подогнулся против воли. Микаса пошатнулась, её идеальный полёт прервался, тросы УПМ дёрнулись, пытаясь компенсировать потерю равновесия, но тщетно. Она опустилась на одно колено, вонзив клинок в землю для опоры, как раненый воин, не желающий падать лицом в грязь. С крыши донёсся крик. Мужской голос, молодой, взволнованный, полный неприкрытого, животного страха и боли: — МИКАСА! Эрен. Это мог быть только он. Тот, ради кого Микаса жила, дышала, сражалась и была готова умереть. Тот, чьё имя она, вероятно, шептала в редкие часы спокойного сна. Тот, кто был её величайшей слабостью и величайшей силой одновременно. Тот, кто сейчас, наверное, рвался с крыши, удерживаемый товарищами, чтобы броситься на помощь. Но времени размышлять об этом не было. Ни секунды. Потому что Леви уже был здесь. Он атаковал с фланга, используя тот самый момент, когда внимание было отвлечено на Микасу. Умно. Очень, очень умно. Его клинки рассекали воздух в смертоносной комбинации — удар слева, целящий в шею, удар справа, нацеленный в рёбра, колющий выпад в живот. Каждое движение было быстрее, чем у Микасы. Острее. Опаснее. Он не ярился, не вкладывал в удары эмоции, не тратил энергию на бесполезную злость. Просто делал свою работу — холодно, методично, безжалостно, как машина, созданная для одной цели. Тело отвечало, танцуя на грани человеческих возможностей. Уклонение — корпус ушёл в сторону, пропуская первый удар. Блок предплечьем — сталь клинка встретилась с костью, боль прострелила руку до самого плеча, острая, обжигающая, но лезвие не достигло плоти, не пробило защиту. Разворот, уход вниз, пропуская следующий выпад над самой головой. Длинные шоколадные волосы, выбившиеся из хвоста, взметнулись в воздух, несколько прядей срезало лезвием — они упали на булыжник, тёмные и безжизненные, как осенние листья. Контратака — удар ногой в корпус, целящий в солнечное сплетение, но Леви уже сместился, ушёл, перегруппировался, будто прочитал движение за мгновение до его начала. Они кружили по площади, как два хищника, выясняющих, кто достоин звания альфы. Минуты текли, растягиваясь в вечность, каждая секунда казалась часом. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Пот заливал глаза, солёные капли щипали, мешали видеть, размывали картину боя. Дыхание стало тяжёлым, рваным, но всё ещё контролируемым — лёгкие горели, требуя больше воздуха, больше кислорода. Мышцы пылали огнём, каждая клеточка тела кричала от перенапряжения, от накопившейся усталости, от бесчисленных микротравм. Но останавливаться было нельзя. Ни на секунду. Ни на мгновение. Остановка означала смерть. Леви не уступал. Он был силён — сильнее, чем можно было предположить, глядя на его высокую, подтянутую фигуру. Каждый его удар нёс в себе смерть, каждый выпад был просчитан на несколько шагов вперёд, каждая комбинация строилась с учётом вероятных ответных действий. Он читал движения, предугадывал, адаптировался к меняющемуся ритму боя. И он учился. С каждой секундой, с каждым обменом ударами его атаки становились точнее, опаснее, ближе к цели. Он изучал противника так же, как противник изучал его. В какой-то момент его рука метнулась к поясу — быстрое, почти незаметное движение, — и в воздухе сверкнуло короткое лезвие. Кинжал. Не стандартное оружие Разведкорпуса, не часть экипировки. Личное. Припрятанное на случай ближнего боя, когда дистанция сокращается до предела, когда длинные клинки становятся обузой. Он перехватил его обратным хватом — лезвие вдоль предплечья, готовое вспороть горло или живот — и ринулся вперёд, сокращая дистанцию до удара. Клинки в другой руке продолжали свою смертоносную пляску, отвлекая, создавая угрозу, а кинжал искал брешь в защите — в живот, в бок, в горло, в любое место, где можно достать. Опасность возросла многократно. Теперь приходилось уворачиваться и от длинных клинков, и от короткого кинжала, который мелькал перед глазами размытым, почти невидимым пятном. Порез на предплечье — горячая кровь потекла по коже, пропитывая чёрную ткань, делая её липкой и тяжёлой. Царапина на щеке — ещё одна капля упала на булыжник, смешиваясь с пылью и грязью. Боль пульсировала, но отступала на второй план, заглушённая адреналином и концентрацией. И тут Микаса поднялась. Она превозмогла боль, заставила непослушную, травмированную ногу двигаться, подчинила тело своей железной воле. Стиснув зубы так, что желваки проступили на скулах, она снова бросилась в бой. Теперь их было двое против меня. Клинки Микасы — слева, яростные и быстрые. Леви с кинжалом и клинком — справа, холодный и расчётливый. Кольцо сжималось, не оставляя пространства для манёвра, для ошибки, для слабости. И тогда сознание сделало нечто странное. Неуместное. Нелогичное. Оно перестало воспринимать их как врагов. Они стали просто... противниками. Партнёрами по танцу. Достойными соперниками, которых не хотелось убивать. Которых было бы жаль терять в этом мире, и так полном настоящих чудовищ. В конце концов, они не были титанами. Они были людьми. Сильными, опасными, но людьми. И где-то глубоко внутри, под слоями адреналина и боевого транса, теплилось нежелание отнимать у них жизнь. Окно. В атаке Леви образовался крошечный зазор — доля секунды, когда его корпус был открыт после замаха кинжалом, когда инерция движения не позволяла мгновенно сменить позицию. Тело среагировало быстрее, чем сознание успело отдать приказ. Перехват. Пальцы сомкнулись на запястье, держащем кинжал, — кожа к коже, сила против силы. Рывок в сторону, выворачивающий сустав под неестественным углом. Одновременно — удар коленом в солнечное сплетение, туда, где диафрагма, где расходятся рёбра, где нет костной защиты. Воздух вырвался из лёгких Леви с хриплым, сдавленным выдохом, его тело на мгновение обмякло, потеряло ту идеальную координацию, которая делала его смертоносным. Кинжал перекочевал в другую руку. Тёплый от чужой ладони, скользкий от пота. Разворот. Микаса уже летела вперёд, её клинок был нацелен в шею — туда, где бьётся пульс, где тонкая кожа и крупные сосуды. Слишком быстро, чтобы уклониться полностью. Слишком близко, чтобы избежать контакта. Но достаточно, чтобы перенаправить удар. Лезвие кинжала, всё ещё хранящее тепло руки Леви, вошло в плоть. Не в живот. Не в грудь. Не в горло. В ногу. Чуть выше коленной чашечки — туда, где мышцы и сухожилия, но нет крупных артерий, где рана болезненна и обездвиживающа, но не смертельна. Кровь хлынула, тёплая, липкая, заливая пальцы, рукоять, белую ткань брюк. Микаса застонала. Громко, сдавленно, полные боли и ярости звуки вырвались из её горла против воли. Клинки выпали из ослабевших пальцев, звякнули о булыжник — жалобный, прощальный звон. Она рухнула на одно колено, потом на второе, схватившись за раненую ногу. Кровь текла сквозь пальцы, пропитывая ткань, окрашивая её в алый, впитываясь в камень под ней. Её лицо исказилось от боли и сдерживаемого бешенства, но она не кричала больше. Только смотрела снизу вверх — с ненавистью, с непониманием, с тем особым упрямством, которое не могли сломить ни боль, ни поражение, ни сама смерть. Леви и я отскочили друг от друга. Дистанция в несколько метров. Оба тяжело дышали, грудь вздымалась и опускалась, воздух со свистом врывался в лёгкие. Кровь капала с кинжала, который всё ещё сжимали пальцы — теперь это оружие принадлежало мне. По лицу стекали капли пота, смешанные с кровью из царапины на щеке. Мышцы ныли, дрожали от перенапряжения, но тело всё ещё было готово продолжать. Леви выпрямился. Его грудь вздымалась и опускалась в том же рваном ритме, но лицо оставалось бесстрастным, как маска, вырезанная изо льда. Только в глубине стальных глаз горело что-то новое. Не ярость — её там никогда и не было. Не страх — это чувство, казалось, было ему неведомо. Узнавание? Признание? Он смотрел на меня в странной чёрной одежде, только что выведшую из строя Микасу Аккерман и отразившую его собственные атаки, и в этом взгляде читалось то, что не выражали слова. — Сука... — выдохнул он. Не громко, почти шёпотом, но в этом единственном, грубом слове было всё: и злость на себя за допущенную ошибку, и невольное уважение к противнику, и обещание, что этот бой ещё не закончен. Губы растянулись в улыбке. Медленной, усталой, но искренней. В ней не было злорадства над поверженным противником — только удовлетворение от хорошо сделанной работы. И ещё что-то, тёмное и тёплое, что шевельнулось в груди при взгляде на этого высокого, смертоносного мужчину, который смотрел в ответ с холодной яростью и... чем-то ещё. Чем-то, чему пока не было названия. Леви сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Его руки, всё ещё сжимающие оставшийся клинок, напряглись. Мышцы под формой перекатывались, готовые к новому взрыву движения. Он больше не ждал. Он начинал новую атаку — более яростную, более сосредоточенную, более смертоносную, чем прежде. В его глазах больше не было холодного расчёта — только обещание. Обещание, что этот бой закончится только одним способом. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: за эти пятнадцать минут было несколько моментов, когда клинки могли войти в горло Микасы. Дважды — точно, может, трижды. И один раз — когда лезвие прошло в миллиметре от сонной артерии Леви. Они не могли этого не заметить. Не могли не понять, что их пощадили. Что смерть, которая должна была прийти, не пришла. И теперь в их глазах, даже сквозь ярость и боль, читался немой вопрос: почему? Но времени на ответы не было. Леви уже летел вперёд, сокращая дистанцию, и его клинок рассекал воздух с новой, удвоенной силой. Леви не стал ждать. Ни секунды промедления, ни вздоха, ни перегруппировки. Он ринулся вперёд сразу, едва отскочив на безопасную дистанцию — высокий, стремительный, смертоносный, как выпущенная из арбалета стрела. Клинок в его правой руке описывал короткие, экономные дуги, не тратя энергию на широкие замахи. Левая рука, лишённая кинжала, работала как противовес, как дополнительное оружие — пальцы сжаты в кулак, готовые ударить, захватить, сломать. Яростно. Он дрался яростно. Не так, как раньше — не с холодным расчётом машины, а с настоящей, обжигающей злостью, которая наконец пробилась сквозь ледяную броню. Его глаза, стальные и глубокие, больше не были пустыми. В них горело пламя — тёмное, опасное, завораживающее. Первый выпад — прямой, колющий, в грудь. Тело ушло в сторону, пропуская лезвие в миллиметре от рёбер. Ткань спортивного костюма затрещала, распоротая кончиком клинка, обнажая кожу. Холодный воздух коснулся открытого участка, заставляя мышцы непроизвольно сократиться. Второй выпад — диагональный, сверху вниз, целящий в ключицу. Блок предплечьем — кость встретилась с плоской стороной клинка, отводя удар в сторону. Боль прострелила руку до плеча, но терпимо. Привычно уже. Третий — неожиданный. Леви сместил вес, развернулся на носках, и его левая рука метнулась вперёд. В пальцах блеснуло что-то маленькое, острое. Второй нож? Откуда? Неважно. Тело среагировало, уклоняясь назад, но недостаточно быстро. Острие чиркнуло по щеке — резкая, обжигающая боль. Кожа разошлась, горячая кровь потекла вниз, к подбородку, закапала на чёрную ткань. Порез был неглубоким, но длинным — от скулы почти до угла губ. Щека тут же начала пульсировать, наливаться жаром. Леви отступил на полшага. Его губы дрогнули в подобии усмешки — холодной, жестокой, лишённой настоящего веселья. Голос прозвучал низко, с хрипотцой, пропитанной ядом: — Твоё личико не такое красивое стало. Слова упали в пространство между ними, как камни в воду. Провокация. Попытка выбить из равновесия, задеть, заставить ошибиться. Старый, проверенный приём. Губы растянулись в ответной усмешке — медленной, ленивой, полной какого-то мрачного веселья. Кровь с порезанной щеки стекала к уголку рта, и язык машинально слизнул солёную, металлическую влагу. Вкус собственной крови — странный, будоражащий, напоминающий о том, что тело всё ещё живо, всё ещё сражается. — Капитан, комплименты подъехали? — голос прозвучал хрипло, но с отчётливой насмешкой. — Ну надо же. Не ожидала от тебя такой галантности. Глаза Леви сузились. Уголок его рта дрогнул — то ли от раздражения, то ли от чего-то ещё, чему не было названия. Он не ответил. Только перехватил клинок поудобнее и снова ринулся в атаку. Но теперь всё было иначе. Тело двигалось быстрее. Гораздо быстрее, чем раньше. Словно внутри открылся какой-то скрытый резервуар, неиссякаемый источник скорости и силы. Мышцы перестали гореть — они пели. Каждое движение стало резче, точнее, смертоноснее. Уклонение, контратака, смена позиции, снова уклонение. Леви атаковал без остановки, но его удары встречали пустоту или жёсткие блоки, от которых звенела сталь и ныли кости. Минуты текли, как вязкая смола. Пять. Семь. Десять. Пот заливал глаза, смешиваясь с кровью из пореза на щеке, застилал взгляд красноватой пеленой. Дыхание Леви стало тяжелее — едва заметно, но всё же. Его движения потеряли ту идеальную экономность, с которой он начинал бой. Усталость брала своё. Окно. В очередной атаке Леви слишком широко развёл руки, готовя двойной удар — клинком и ножом одновременно. Корпус открылся. Всего на мгновение, на долю секунды, но этого хватило. Тело среагировало само. Удар ногой в солнечное сплетение — прямой, жёсткий, вложенный всем весом. Подошва кроссовка впечаталась в живот Леви, сминая ткань формы, пробивая мышечный корсет. Воздух вырвался из его лёгких с хриплым, сдавленным выдохом. Он пошатнулся, потерял равновесие на долю секунды. И в эту долю секунды кинжал — его собственный кинжал, всё ещё хранящий тепло его руки — вошёл в его плечо. Лезвие пронзило ткань куртки, кожу, мышцы, остановилось у кости. Горячая кровь брызнула на пальцы, на рукоять, на чёрный рукав. Леви отступил. Не закричал, не застонал — просто сделал шаг назад, разрывая дистанцию. Его лицо осталось бесстрастным, будто вырезанным из камня. Только глаза — стальные, холодные — на мгновение расширились, выдавая удивление. Он посмотрел на кинжал, торчащий из плеча. Затем — спокойно, почти буднично — обхватил рукоять пальцами и вытащил лезвие. Медленно, без рывков, позволяя стали выйти из раны с влажным, чавкающим звуком. Кровь хлынула сильнее, пропитывая рукав, стекая по пальцам, капая на булыжник. Он даже не поморщился. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Только желваки на скулах напряглись, да в глубине глаз мелькнуло что-то тёмное, опасное. Кинжал упал на землю с металлическим звоном. Леви перехватил оставшийся клинок, размял раненое плечо — движение вышло скованным, но всё ещё контролируемым. Усмешка тронула губы. Медленная, тягучая, полная мрачного удовлетворения. Этот человек не переставал удивлять. Даже раненый, даже уставший, он продолжал сражаться. Продолжал стоять. Продолжал смотреть с той же холодной, непоколебимой решимостью. Он атаковал снова. Без предупреждения, без паузы на восстановление. Раненое плечо замедляло его, но не останавливало. Клинок в его руке мелькал с прежней скоростью, хотя в движениях появилась едва заметная скованность. Он компенсировал её яростью, напором, готовностью идти до конца. Схватка продолжилась. Удар, блок, контратака, разворот, смена позиции. Они кружили по площади, как два израненных зверя, не желающих уступать. Кровь капала на булыжник — его и её, смешиваясь в единый узор. Дыхание обоих стало рваным, тяжёлым, воздух со свистом врывался в лёгкие, но никто не останавливался. Удар в корпус. Жёсткий, прямой, вложенный всем телом. Кулак впечатался в рёбра Леви с глухим стуком, сминая ткань, пробивая защиту. Он хрюкнул, согнулся на мгновение. И тут же — разворот на опорной ноге, вторая нога пошла по дуге, набирая скорость. Пятка кроссовка врезалась в висок Леви — хлёстко, точно, с полным переносом веса. Он рухнул. Высокая фигура в форме Разведкорпуса повалилась на булыжник, подняв облако пыли. Клинок выпал из разжавшихся пальцев, отлетел в сторону, звякнув о камень. Леви лежал на боку, тяжело дыша, пытаясь подняться. Кровь текла из разбитого виска, смешиваясь с грязью. Раненое плечо дрожало от напряжения. Мгновение — и он встал. Медленно, превозмогая боль и головокружение, опираясь на здоровую руку. Выпрямился во весь свой немалый рост. Поднял голову, встречая взгляд. Его глаза — стальные, холодные — всё ещё горели. Не сломлен. Не побеждён. Только разозлён ещё больше. Он поднёс тыльную сторону ладони к уголку рта, вытер кровь, стекающую по подбородку. Посмотрел на красное пятно на коже — почти задумчиво. Затем снова поднял взгляд, и в нём читался немой вызов. Губы разомкнулись. Голос прозвучал хрипло, но с отчётливой, почти ласковой насмешкой: — Ну же, капитан. Не сдерживайся. Или это твой максимум? Слова упали в напряжённую тишину, как раскалённые угли. Глаза Леви вспыхнули. Что-то сломалось в его ледяной броне — что-то, что он тщательно скрывал годами. Ярость, чистая, неразбавленная, дикая ярость исказила его черты на мгновение, сделав их почти пугающими. Он рванул вперёд. Без тактики, без расчёта, без холодной оценки — просто вложив в это движение всю свою силу, всю свою злость, всю свою волю к победе. Клинок в его руке был нацелен прямо в сердце — быстро, смертельно, без шанса на ошибку. И это было его ошибкой. Тело ушло с линии атаки плавным, текучим движением, пропуская его мимо. Рука перехватила его запястье — то самое, что держало клинок. Рывок, выворачивающий сустав под неестественным углом. Локоть Леви хрустнул, рука безвольно разжалась, клинок упал. Второй рукой — захват за ворот куртки, рывок вниз и в сторону. Нога подсекла его опорную ногу, и высокая фигура рухнула на землю, поднимая тучу пыли. Тело навалилось сверху, прижимая его к булыжнику. Колено упёрлось в грудь, фиксируя, лишая возможности двигаться. Кинжал — тот самый, что был вырван у него из плеча и подобран с земли мгновением ранее — прижался к горлу. Холодная сталь коснулась кожи над сонной артерией, туда, где бился пульс — частый, сильный, живой. — СТОЙ! Крик Эрвина разорвал тишину. Громкий, властный, полный несвойственной ему эмоциональности. Командор Разведкорпуса сорвался с места, сделав несколько шагов вперёд, но остановился, увидев, что кинжал уже у горла его лучшего бойца. Пальцы чуть надавили на рукоять. Лезвие впилось в кожу Леви — совсем немного, ровно настолько, чтобы выступила кровь. Алая капля скатилась по бледной шее, впиталась в воротник формы. Леви не дёрнулся. Даже не моргнул. Только его глаза — стальные, глубокие — смотрели в ответ, ожидая решения. В них не было страха. Не было мольбы. Только холодное, спокойное принятие того, что должно произойти. Голова медленно поднялась. Взгляд встретился с голубыми глазами Эрвина Смита. В них читалось напряжение, расчёт, лихорадочный поиск выхода из ситуации, которая вышла из-под контроля. Он не атаковал, не отдавал приказов. Ждал. Просчитывал. Оценивал шансы. А потом взгляд снова опустился. К мужчине, распростёртому на булыжнике, с кинжалом у горла. К человеку, который только что сражался как демон и проиграл. К тому, чьи глаза смотрели снизу вверх без тени страха, но с чем-то иным — странным, тёмным, почти... любопытством? Наши взгляды встретились. Карие глаза — и стальные. Наше дыхание всё ещё было тяжёлым, рваным. Кровь обоих смешивалась на булыжнике, на одежде, на коже. В этом взгляде, длившемся всего несколько секунд, промелькнуло что-то, чему не было названия. Что-то, рождённое в пылу схватки, в ярости, в боли, в нежелании уступать. Что-то, от чего сердце пропустило удар — не от страха, не от адреналина, а от чего-то совсем иного. Губы изогнулись в усмешке — лёгкой, почти нежной, совершенно не вязавшейся с кинжалом у его горла. Голос прозвучал тихо, интимно, будто эти слова предназначались только ему одному: — Ну и слабачок ты, капитан. Леви не ответил. Только его губы дрогнули — едва заметно, почти неуловимо. То ли усмешка, то ли признание. То ли обещание, что этот разговор ещё не закончен. Кинжал остался у его горла. Кровь продолжала капать с лезвия на бледную кожу. Где-то на крышах замерли солдаты, боясь даже дышать. Эрвин Смит стоял в нескольких шагах, и его голубые глаза сверлили эту сцену, просчитывая следующий ход. Тишина звенела в ушах. Густая, вязкая, наполненная ожиданием.