Глава 5. Крылья над бездной

Тишина, повисшая над площадью, была густой, осязаемой, почти живой. Она давила на барабанные перепонки, смешивалась с тяжёлым дыханием и стуком крови в висках. Кинжал всё ещё упирался в горло Леви, лезвие касалось бледной кожи над бешено бьющимся пульсом. Капля крови — яркая, алая, почти неестественная в сером свете пасмурного дня — скатилась по шее, исчезая за воротником формы. Его глаза, стальные и глубокие, смотрели снизу вверх без страха, но с чем-то иным — странным, напряжённым, почти... ожиданием. Он не дёргался, не пытался вырваться, просто лежал, прижатый к холодному булыжнику, и ждал решения. Его губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать — слово, фразу, проклятие, что угодно. И тогда мир взорвался. Рёв. Не один — множество. Они донеслись с окраины деревни, оттуда, где серые дома сливались с тёмной полосой леса, где начиналась поляна с голубыми цветами. Низкие, утробные, вибрирующие звуки, от которых завибрировал воздух, завибрировала земля под коленями, завибрировало что-то глубоко в груди. Рёв титанов. Не одного, не двух — десятка? Двух десятков? Слишком много, чтобы сосчитать, слишком близко, чтобы игнорировать. Они шли. Они приближались. И каждый их шаг отдавался дрожью в каменных стенах домов, в булыжниках мостовой, в костях. Глаза Леви расширились на долю секунды — не от страха, нет, от узнавания. От осознания того, что означает этот звук. Его взгляд метнулся в сторону, к окраине деревни, потом обратно — к лицу, склонённому над ним, к кинжалу у горла. Он всё ещё был прижат, всё ещё уязвим, всё ещё на волосок от смерти. Мысли понеслись вскачь, обгоняя друг друга. Титаны. Много. Слишком много для одного человека, даже для Аккерманов, даже для всей группы Разведкорпуса, если они не подготовлены, если они измотаны боем, если лучшие бойцы ранены. Микаса с пробитой ногой, не способная двигаться быстро. Леви с раненым плечом, вымотанный пятнадцатиминутной схваткой. Солдаты на крышах — молодые, неопытные, напуганные. Эрвин — тактик, стратег, но не боец уровня Аккерманов. Шансы. Просчитать шансы. Сколько титанов? Судя по рёву — минимум дюжина, может, больше. Успеют ли они эвакуироваться? Смогут ли отбиться? Вопросы, на которые не было ответов, только холодный, липкий ужас, растекающийся где-то под рёбрами. Взгляд снова упал на Леви. Его губы всё ещё были приоткрыты, он явно собирался что-то сказать — возможно, приказ своим людям, возможно, что-то ей. Неважно. Времени на разговоры не оставалось. Внутри что-то щёлкнуло. Не мысль — решение. Мгновенное, иррациональное, идущее вразрез со всем, чему учил этот жестокий мир. Не добить. Не оставить умирать. Дать шанс. Губы растянулись в усмешке — медленной, кривой, полной какого-то мрачного, почти безумного веселья. Усмешка человека, который только что держал жизнь легендарного воина в своих руках и решил... отпустить. Почему? Ответа не было. Может быть, потому что в этом мире, полном чудовищ, люди должны держаться вместе. Может быть, потому что в его глазах, холодных и стальных, мелькнуло что-то, от чего сердце пропустило удар. Может быть, просто потому, что так захотелось. Тело распрямилось. Колено, прижимавшее грудь Леви к булыжнику, исчезло. Свобода. Одновременно с этим нога — та самая, в кроссовке с высоким белым носком, испачканным кровью и грязью, — упёрлась в его бок и толкнула. Не сильно, без злобы, скорее пренебрежительно. Отпихнула, как отпихивают надоевшую, но уже не опасную вещь. Леви откатился на полметра, его раненое плечо ударилось о камень, но он сдержал стон, только стиснул зубы. Кинжал — его собственный кинжал, тот самый, что побывал в его плече и у его горла, — полетел в воздухе, описывая короткую дугу. Упал рядом с ним, звякнув о булыжник. Рукоятью к нему. Бери, если хочешь. Ни слова. Ни объяснений. Ни прощаний. Пальцы сжали рукояти УПМ. Большие пальцы нащупали триггеры. Мышцы напряглись, готовые к броску. Взгляд на мгновение задержался на Леви — он уже приподнимался на здоровой руке, его глаза, расширенные от непонимания, смотрели в ответ. В них читался вопрос: «Почему?» Ответа не последовало. Только короткий, резкий выдох. Только шипение газа, вырывающегося из баллонов. Только свист тросов, рассекающих воздух. Тело взмыло вверх. Молниеносно, стремительно, с той неестественной, пугающей лёгкостью, которая удивляла саму обладательницу этого тела. Крюки вонзились в край крыши ближайшего дома — высокого, трёхэтажного, с покатой черепичной кровлей. Тросы натянулись, сократились, увлекая тело за собой. Мир превратился в размытую полосу серого, чёрного, бледного неба. Ветер ударил в лицо, хлестнул волосами по щекам, высушил кровь на порезе, заставив кожу стянуться. Крыша. Подошвы кроссовок коснулись черепицы — мягко, пружинисто, гася инерцию. Тело выпрямилось, занимая устойчивую позицию. Отсюда, с высоты, деревня была как на ладони. И то, что открылось взгляду, заставило кровь застыть в жилах. Они входили в деревню. Титаны. Много. Гораздо больше, чем можно было предположить по рёву. С окраины, от леса, от поляны с голубыми цветами — они шли, неуклюжие, огромные, уродливые. Разные: одни высокие, метров по десять-двенадцать, другие поменьше, метров по пять-семь. Одни толстые, с раздутыми животами и короткими конечностями. Другие тощие, с выступающими рёбрами и длинными, как палки, руками. Их пустые глаза смотрели вперёд, не мигая, лишённые разума, лишённые души. Только голод. Только бесконечный, всепоглощающий голод, который вёл их вперёд. Они двигались медленно, но неумолимо, как сама смерть. Их босые ноги вминали булыжник в землю, крушили заборы, сносили углы домов. Земля дрожала непрерывно, и эта дрожь передавалась через стены, через крышу, через подошвы кроссовок, отдаваясь в каждой косточке. Рёв не прекращался — низкий, утробный, он наслаивался сам на себя, создавая жуткую какофонию, от которой хотелось зажать уши. Сколько их? Десять? Пятнадцать? Двадцать? Больше? Взгляд метался от одной фигуры к другой, пытаясь сосчитать, оценить масштаб угрозы. И с каждым новым силуэтом, появляющимся из-за домов, надежда таяла, как утренний туман. Слишком много. Слишком близко. Слишком быстро. Внизу, на площади, началось движение. Эрвин Смит выкрикивал приказы — его голос, властный и чёткий, перекрывал даже рёв титанов. Солдаты на крышах зашевелились, срываясь с мест, перегруппировываясь. Кто-то бросился к Микасе, всё ещё сидевшей на булыжнике с окровавленной ногой. Кто-то — к Леви, который уже поднялся, подобрал кинжал и теперь осматривал поле боя, его лицо снова стало бесстрастной маской. Раненое плечо кровоточило, но он, казалось, не замечал этого. Его взгляд на мгновение метнулся вверх — к крыше, где стояла я. Наши глаза встретились через расстояние. Всего на секунду. Но в этой секунде было всё: невысказанный вопрос, невысказанная благодарность, невысказанное обещание. А потом он отвернулся, отдавая приказы своим людям. Профессионал. Солдат. Аккерман. Взгляд снова устремился к титанам. Они уже вошли в деревню, их огромные фигуры возвышались над крышами, заслоняя серое небо. Ближайший — метров двенадцать высотой, с непропорционально большой головой и пустыми глазницами — двигался прямо к площади. Его шаги сотрясали землю, заставляя черепицу под ногами вибрировать. Внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. Страх — древний, первобытный, животный — поднимался откуда-то из глубины, затопляя сознание. Но вместе с ним поднималось и другое. Знакомое уже чувство. Адреналин. Готовность. Хищное, тёмное предвкушение. Тело помнило, как убивать титанов. Тело знало, что делать. Пальцы сжали рукояти клинков. Мышцы напряглись, готовые к прыжку. Ветер трепал длинные шоколадные волосы, выбившиеся из хвоста, бросал их в лицо. Кровь на щеке запеклась, стягивая кожу, но боль отошла на второй план, заглушённая более сильными ощущениями. Внизу, на площади, Леви что-то крикнул Эрвину, указывая на приближающихся титанов. Микаса, превозмогая боль, поднялась на ноги, опираясь на плечо подбежавшего солдата — Эрена, судя по тёмным волосам и отчаянному выражению лица. Солдаты занимали позиции на крышах, готовые к бою. А титаны всё шли. Их рёв становился громче, ближе, невыносимее. Один из них — тот самый, с огромной головой, — заметил движение на площади. Его пустые глаза сфокусировались на людях внизу. Рот, растянутый в жуткой ухмылке, приоткрылся, обнажая ряды неровных зубов. Он издал особенно громкий, торжествующий рёв и ускорил шаг. Время пришло. Тело на крыше напряглось, готовое сорваться вниз, в гущу боя. Туда, где люди и чудовища сойдутся в смертельной схватке. Туда, где решится, кто выживет, а кто останется лежать на сером булыжнике заброшенной деревни. Туда, где не было своих и чужих — только живые и мёртвые. Глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, принеся с собой запах гари, пыли и приближающейся смерти. Выдох. Медленный, контролируемый. Пальцы на триггерах напряглись. Прыжок. Мир сузился до острия клинка и биения сердца. Тросы УПМ с резким шипением вырвались из блоков, вонзились в каменную кладку колокольни, и тело взмыло над площадью, разрезая холодный воздух, пропитанный запахом гари, пыли и того особенного, сладковато-гнилостного зловония, что исходило от титанов. Ветер ударил в лицо, хлестнул длинными шоколадными волосами по щекам, заставил порез, оставленный кинжалом Леви, запульсировать обжигающей болью. Но боль была далёкой, приглушённой, почти несущественной — её заглушал адреналин, густой и горячий, растекающийся по венам подобно жидкому огню. Внизу, на площади, царил хаос. Солдаты Разведкорпуса — те, что минуту назад окружали её, готовые убить по первому приказу, — теперь метались между домами, выкрикивая команды, занимая позиции. Их лица, ещё недавно искажённые страхом и решимостью перед неизвестным противником, теперь отражали нечто иное: панику, отчаяние, осознание того, что настоящий враг здесь, рядом, и он гораздо страшнее одинокой девушки в чёрном спортивном костюме. Титаны входили в деревню с трёх сторон. Первый — тот самый, с непропорционально огромной головой и пустыми глазницами, — уже пересёк границу площади, круша булыжник босыми ногами. Его рост достигал метров двенадцати, а руки, неестественно длинные, свисали почти до земли, оставляя глубокие борозды в каменной мостовой. Он двигался к центру, туда, где Эрвин Смит выкрикивал приказы, а Леви, превозмогая боль в раненом плече, раздавал указания своим людям. Пустые глаза титана были прикованы к движущимся фигурам, и в них не было ни разума, ни злобы — только голод. Древний, всепоглощающий, неутолимый. Второй титан — пониже, метров семь, но более коренастый, с раздутым животом и короткими конечностями, — пробивался через узкий переулок слева, снося плечом каменные стены, словно они были сложены из песка. Его рот, широкий и безгубый, был приоткрыт, обнажая ряды кривых, жёлтых зубов, с которых стекала вязкая слюна. Третий, четвёртый, пятый — их было слишком много, чтобы сосчитать в этом мелькании серых тел и искажённых лиц. Они появлялись из-за домов, из-за поворотов, из теней, куда не достигал скупой дневной свет. Рёв наслаивался на рёв, создавая оглушительную какофонию, от которой вибрировали барабанные перепонки и что-то глубоко в груди сжималось в тугой, ледяной ком. Тело летело над этим хаосом, и сознание, холодное и отстранённое, словно наблюдающее за происходящим со стороны, оценивало ситуацию с пугающей, почти механической чёткостью. Первый титан. Самый опасный — он ближе всех к командованию, к раненым, к тем, кто не успеет уйти. Его нужно остановить первым. Пальцы сжали триггеры. Тросы перебросились на угол колокольни, тело изменило траекторию, закладывая крутую дугу. Ветер засвистел в ушах, слёзы выступили на глазах от встречного потока, но взгляд был прикован к цели — к загривку титана, к тому самому месту, где кожа казалась чуть тоньше, чуть уязвимее. Туда, где проходил разрез, способный оборвать существование этого чудовища. Титан заметил движение. Его огромная голова начала поворачиваться, пустые глаза попытались сфокусироваться на стремительно приближающейся точке. Рука — толстая, непропорциональная, с короткими пальцами, — поднялась, чтобы схватить, раздавить, уничтожить. Слишком медленно. Слишком неуклюже. Тело, рождённое для этого танца, для этого полёта, для этого убийства, уже ушло в сторону, пропуская огромную ладонь в миллиметрах от чёрной ткани. Клинки — два лезвия, тускло блеснувшие в бледном свете, — вошли в плоть загривка. Сопротивление — плотное, упругое, почти резиновое. Мышцы рук напряглись до предела, доводя разрез до конца, до той глубины, где скрывалась сама суть титана. Горячая кровь брызнула во все стороны, попала на лицо, на волосы, на губы. Отвратительный, химический вкус. Пар начал подниматься от раны ещё до того, как тело титана начало заваливаться вперёд. Приземление. Подошвы кроссовок коснулись булыжника, колени согнулись, амортизируя удар. Позади раздался глухой, сотрясающий землю удар — титан рухнул лицом вниз, подняв тучу пыли и обломков. Его плоть уже испарялась, окутывая площадь белёсым паром. Один. Некогда праздновать. Некогда переводить дыхание. Боковым зрением тело засекло движение — второй титан, тот, что пробивался через переулок, уже вырвался на открытое пространство и теперь нёсся к группе солдат, пытавшихся эвакуировать раненую Микасу. Эрен, поддерживающий её под плечо, что-то кричал, его лицо было искажено ужасом. Микаса, стиснув зубы, пыталась высвободиться, дотянуться до клинков, но раненая нога не слушалась, подгибалась, отказывалась держать вес. Титан настигал их. Его раздутый живот колыхался при каждом шаге, короткие ноги топали по булыжнику, а огромный рот уже открывался, готовый схватить, разорвать, сожрать. Тросы выбросились снова — на этот раз в стену дома справа. Тело взмыло в воздух, разрезая пространство по диагонали. Расстояние сокращалось стремительно. Титан уже протянул руку к Эрену и Микасе, его пальцы почти сомкнулись вокруг них, когда клинки ударили. Не в загривок — в запястье. Лезвия прошли сквозь плоть, перерубая сухожилия и кости. Огромная кисть отделилась от руки, упала на булыжник, разбрызгивая кровь. Титан взревел — не от боли, титаны не чувствуют боли, но от ярости, от потери конечности. Он пошатнулся, теряя равновесие, и в этот момент тело уже заходило на второй вираж, огибая его тушу, заходя со спины. Второй удар. В загривок. Точно, глубоко, смертельно. Кровь снова брызнула, пар поднялся к серому небу. Титан рухнул, едва не задев Эрена и Микасу, которые отшатнулись в последний момент. Микаса подняла голову, её тёмные глаза встретились с карими. В них не было благодарности — только непонимание, смешанное с чем-то ещё. С чем-то, похожим на... узнавание? Признание? Она не произнесла ни слова, только кивнула — коротко, скупо, по-военному. Тело уже летело дальше. Битва превратилась в калейдоскоп движений, звуков, запахов. Тросы щёлкали, газ шипел, клинки рассекали воздух и плоть. Титан за титаном падали, испаряясь, оставляя после себя только скелеты, которые тоже вскоре обратятся в прах. Мышцы горели огнём, лёгкие разрывались от холода и напряжения, но тело продолжало двигаться, подчиняясь не разуму — инстинкту. Древнему, безошибочному, отточенному годами тренировок в мире, которого больше не существовало. Пятый титан. Шестой. Седьмой. На восьмом произошла заминка. Молодой солдат — совсем мальчишка, светловолосый, с веснушками на бледном от ужаса лице — замешкался, запутался в тросах собственного УПМ. Он висел на стене дома, беспомощно дёргаясь, пытаясь высвободиться, а титан — невысокий, метров пять, но быстрый и юркий, — уже тянул к нему свои руки. Мальчишка кричал — высоко, пронзительно, по-детски. Его глаза, полные слёз и ужаса, были прикованы к приближающейся смерти. Тело среагировало раньше сознания. Тросы выбросились, меняя траекторию. Клинки ударили по рукам титана — раз, другой, третий. Конечности отделялись одна за другой, падали вниз, на булыжник. Титан, лишённый рук, пошатнулся, заревел, но не остановился — он пытался дотянуться до добычи ртом, огромными челюстями, способными перекусить человека пополам. Новый бросок. Клинки вошли в загривок. Пар. Падение. Солдат, всё ещё запутанный в тросах, смотрел на свою спасительницу широко распахнутыми, полными слёз глазами. Его губы дрожали, он пытался что-то сказать — возможно, «спасибо», возможно, просто выдохнуть. Неважно. Пальцы уже рассекали его тросы одним точным движением, освобождая его. Рывок за шиворот — и он был переброшен на соседнюю крышу, в относительную безопасность. Он приземлился неудачно, ударился плечом, но остался жив. Его взгляд, полный благоговейного ужаса, проводил удаляющуюся фигуру в чёрном. Восьмой. Девятый. Десятый. В какой-то момент боковое зрение выхватило знакомую высокую фигуру. Леви. Он сражался с двумя титанами одновременно — один высокий, метров десять, второй пониже, но более вёрткий. Его движения, обычно молниеносные и точные, сейчас были скованы раненым плечом. Кровь пропитала рукав его куртки, стекала по пальцам, делая хват на рукоятях ненадёжным. Он всё ещё был быстр, всё ещё смертоносен, но усталость и боль брали своё. Один из титанов — тот, что пониже, — зашёл ему за спину, пока Леви разделывался с высоким. Инстинкт сработал снова. Тело метнулось вперёд, клинки ударили по загривку низкого титана прежде, чем тот успел схватить капитана. Пар, кровь, падение. Леви, только что прикончивший высокого титана, резко обернулся, его стальные глаза расширились на долю секунды. Он увидел, кто спас ему жизнь. Взгляды встретились — всего на мгновение, но в этом мгновении было всё: ярость, непонимание, благодарность, которую он никогда не выскажет вслух, и что-то ещё. Что-то тёмное, опасное, от чего сердце пропустило удар. Он ничего не сказал. Только коротко кивнул — так же, как Микаса. И снова бросился в бой. Тело продолжило свой смертоносный танец. Одиннадцатый титан. Двенадцатый. Тринадцатый. С каждым новым убийством усталость накапливалась, словно свинец в мышцах. Дыхание становилось всё более рваным, воздух уже не насыщал лёгкие, а обжигал их. Пот заливал глаза, смешиваясь с кровью из пореза на щеке и кровью титанов, создавая на лице липкую, солёную маску. Длинные шоколадные волосы, давно выбившиеся из хвоста, падали на лицо, прилипали к коже, мешали видеть. Но тело продолжало двигаться — упрямо, неумолимо, подчиняясь не разуму, а чему-то более глубокому, более древнему. Инстинкту выживания. Или инстинкту убийцы. Четырнадцатый титан. Пятнадцатый. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: зачем? Зачем спасать этих людей, которые минуту назад были готовы убить её? Зачем рисковать жизнью ради тех, кто видит в ней врага? Ответа не было. Только смутное, неоформленное чувство, что в этом мире, полном чудовищ, люди должны держаться вместе. Что нельзя позволить титанам победить. Что эти солдаты, какими бы они ни были, — единственные живые души в этой проклятой, забытой богами деревне. И, возможно, где-то глубоко-глубоко, под слоями адреналина и боевого транса, теплилось что-то ещё. Что-то, связанное со стальными глазами высокого капитана, с его упрямством, его силой, его нежеланием сдаваться даже перед лицом смерти. Что-то, чему пока не было названия. Шестнадцатый титан. Семнадцатый. Восемнадцатый. Бой начал стихать. Титанов становилось всё меньше, их рёв — всё тише, всё реже. Солдаты Разведкорпуса, те, что выжили, перегруппировывались, добивали раненых чудовищ, эвакуировали своих павших. Площадь была усеяна испаряющимися останками, лужами крови, обломками домов. Пар поднимался к небу густыми клубами, создавая сюрреалистическую, почти апокалиптическую картину. Последний титан — высокий, метров пятнадцать, с неестественно длинными конечностями и лицом, застывшим в жуткой ухмылке, — стоял на окраине площади, оглядываясь по сторонам, словно не понимая, куда делись его сородичи. Его пустые глаза остановились на группе раненых солдат, которых перевязывали у стены дома. Он сделал шаг. Ещё один. Его рот приоткрылся, обнажая зубы. Тело, уже почти не слушающееся, превозмогая боль и усталость, рванулось вперёд. Последний рывок. Последний полёт. Тросы выбросились, клинки заняли позицию. Титан заметил движение, попытался отмахнуться, но слишком медленно. Лезвия вошли в загривок — глубоко, точно, смертельно. Пар. Кровь. Падение. Земля содрогнулась в последний раз. И наступила тишина. Относительная тишина, нарушаемая только стонами раненых, шипением испаряющейся плоти, далёкими криками птиц за стеной. Тело приземлилось на булыжник, колени подогнулись, и пришлось опереться на клинок, чтобы не упасть. Лёгкие горели, мышцы дрожали от перенапряжения, перед глазами плыли тёмные пятна. Кровь — своя и чужая — стекала по лицу, по рукам, капала на серый камень. Медленно, очень медленно, тело выпрямилось. Взгляд обвёл площадь. Выжившие солдаты смотрели на неё. Их лица — испуганные, изумлённые, благодарные, настороженные — были обращены к одинокой фигуре в изорванном, пропитанном кровью чёрном спортивном костюме. К той, кто только что сражалась бок о бок с ними, спасала их жизни, убивала титанов с пугающей эффективностью. К той, кто ещё недавно была их врагом. Эрвин Смит стоял в центре площади, его голубые глаза, холодные и оценивающие, изучали её. Рядом с ним — Леви, прижимающий здоровую руку к раненому плечу, но не подающий вида, что ему больно. Его стальные глаза смотрели прямо, не мигая, и в них читалось что-то новое. Не ярость, не ненависть — что-то иное, чему пока не было названия. Чуть поодаль — Микаса, опирающаяся на Эрена, с перевязанной ногой. Её тёмные глаза тоже были прикованы к спасительнице, и в них боролись противоречивые эмоции. Тишина затягивалась. Никто не решался заговорить первым. Слова были не нужны — всё уже было сказано действиями. Клинками. Кровью. Спасёнными жизнями. Тело сделало шаг вперёд, потом ещё один. Ноги дрожали, но держали. Взгляд снова встретился со стальными глазами Леви. В них больше не было угрозы — только вопрос. Много вопросов. И, возможно, начало чего-то нового. Чего-то, что изменит всё. Губы дрогнули в слабой, усталой усмешке. Голос, хриплый и сорванный, произнёс: — Ну что, капитан... теперь поговорим? Леви не ответил. Только его губы чуть дрогнули — то ли в усмешке, то ли в признании. То ли в обещании, что этот разговор действительно состоится. И он изменит всё. Пар от последнего титана поднимался к серому небу, рассеиваясь в холодном воздухе. Битва была окончена. Но что-то новое только начиналось.