Глава 13. Грязные мысли

Вызов к командору поступил ближе к полудню, когда Иоанна, измотанная утренней тренировкой и всё ещё взбудораженная стычкой с Леви, пыталась привести мысли в порядок, методично протирая ремни УПМ в оружейной. Маслянистая тряпка скользила по коже, пальцы двигались механически, а в голове, против воли, прокручивались обрывки их разговора: «Я твой капитан», её смех, его глаза, скользнувшие вниз. Она тряхнула головой, отгоняя непрошеные образы, когда в дверях возник запыхавшийся Томас и сообщил, что командор Смит ожидает в своём кабинете. Немедленно. Кабинет Эрвина встретил её привычной атмосферой холодной деловитости. Командор сидел за своим массивным столом, заваленным бумагами, но сегодня в его позе, в том, как он переплёл пальцы перед собой, чувствовалось что-то иное — не просто сосредоточенность, а затаённое напряжение. Голубые глаза, ясные и пронзительные, изучали вошедшую с тем особым, оценивающим интересом, который всегда заставлял её внутренне собираться. — Присаживайся, Соколова, — произнёс он, кивая на стул напротив. Иоанна опустилась на жёсткое сиденье, закинула ногу на ногу и вопросительно изогнула бровь. Эрвин не стал ходить вокруг да около — он вообще редко тратил время на пустые любезности. — Через два дня мы отправляемся в столицу. Там состоится... скажем так, неофициальный приём у Дот Пиксиса. Будет много влиятельных людей, военных чинов и, что важнее, торговых представителей. У меня есть сведения, что часть поставок, предназначенных для Разведкорпуса, систематически перенаправляется в другие ведомства. Или того хуже — исчезает. Мне нужно выяснить, кто за этим стоит, и заручиться поддержкой Пиксиса. Он благоволит нам, но его окружение... — Эрвин сделал паузу, — ...нуждается в особом подходе. Повисла тишина. Иоанна слушала, не перебивая, и чем дальше, тем отчётливее осознавала, к чему он клонит. Её интуиция, отточенная годами наблюдений за людьми, забила тревогу. — И для этого «особого подхода» тебе нужна я, — произнесла она ровным, лишённым интонаций голосом. Это был не вопрос. Эрвин выдержал её взгляд, не моргнув. — Именно. — Почему? — Иоанна чуть склонила голову, и в её карих глазах блеснул опасный огонёк. — Возьми Ханджи. Она умеет заговаривать людей до потери сознания — идеальное оружие. Или Нанабу — у неё приятная внешность и мягкие манеры. Или любого другого офицера. Почему именно я? Эрвин молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но молчание само по себе было ответом. Таким ответом, от которого у Иоанны внутри всё начало холодно закипать. — Командор, — её голос стал тише, но в нём прорезалась та самая сталь, которую он уже не раз слышал, — либо ты прямо сейчас учишься говорить со мной открыто, либо я встаю и ухожу. Мне надоели игры. Я не твоя марионетка. Эрвин медленно выдохнул. Потом его губы тронула лёгкая, почти незаметная усмешка — усмешка человека, который понял, что блефовать дальше бессмысленно. — Ты — эффектная женщина, Соколова, — произнёс он, и каждое слово падало, как камень в тихую воду. — Красивая. Сексуальная. Ты притягиваешь взгляды, нравится тебе это или нет. Мужчины в зале будут смотреть на тебя. А тот, кто смотрит на женщину, теряет бдительность. Проговаривается. Расслабляется. Ты будешь располагать к себе. Отвлекать. А я буду наблюдать и слушать. Вот почему мне нужна ты. В кабинете повисла напряжённая, звенящая тишина. Иоанна смотрела на него, не мигая, переваривая услышанное. Эрвин Смит никогда не отличался сентиментальностью, но такая откровенность была сродни удару — прямому, честному, циничному до мозга костей. Он только что назвал её приманкой. Красивой, сексуальной приманкой для толстосумов и чинуш. И сделал это с тем же спокойствием, с каким обсуждал тактику боя с титанами. Губы Иоанны растянулись в медленной, саркастичной усмешке. — Потрясающе, — протянула она, и в голосе звенела откровенная издёвка. — Значит, мои боевые навыки — ерунда. Убитые мною титаны — пыль. Главное достоинство, которое ты во мне разглядел, — это смазливая мордашка и умение вертеть задницей перед нужными людьми. Я польщена, командор. Правда. До глубины души. — Я не это имел в виду... — Нет, — перебила она, — именно это. Но не утруждайся оправданиями. Я ценю честность. Даже такую. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Внутри кипела злость, но поверх неё, как тонкая корка льда, лежало холодное, расчётливое спокойствие. Он использовал её — ну что ж, это было предсказуемо. В конце концов, она с самого начала знала, с кем имеет дело. — Когда ты сказал «расходы берёшь на себя», — продолжила она уже деловым тоном, — надеюсь, в это входит приличное платье? А то в форме Разведкорпуса я вряд ли кого-то «расположу». Разве что фанатиков. Эрвин чуть расслабил плечи — кажется, он ожидал более бурной реакции. — Разумеется. Всё необходимое будет предоставлено. Мы выезжаем через два дня на рассвете. — Чудесно, — Иоанна поднялась со стула, одёрнув куртку. — Как скажешь, командор. Выбора у меня, как я поняла, всё равно нет. Она развернулась и направилась к двери, не попрощавшись, не взглянув на него. И только когда её пальцы легли на дверную ручку, Эрвин негромко произнёс ей в спину: — Соколова. Я действительно ценю твои боевые навыки. Но в столице они не помогут. Там другое поле боя. Не оборачиваясь, она бросила через плечо: — Я знаю, Смит. Именно поэтому ты меня и выбрал. Потому что я умею сражаться на любом поле. Даже на том, где оружие — улыбка и глубокое декольте. И вышла, плотно притворив за собой дверь. В коридоре было сумрачно и тихо. Иоанна сделала несколько шагов, пытаясь унять клокочущую внутри бурю, когда её взгляд упал на фигуру, прислонившуюся к стене в нескольких метрах от кабинета. Леви. Он стоял, скрестив руки на груди, с тем же бесстрастным выражением лица, которое носил как доспехи. Но что-то в его позе — в том, как он слишком быстро отлепился от стены, когда дверь открылась, в том, как его стальные глаза метнулись к ней, — говорило о том, что он здесь не случайно. Он ждал. И, вероятно, слышал каждое слово. Иоанна замедлила шаг, и уголки её губ дрогнули в знакомой хищной усмешке. — Капитан, — протянула она, растягивая слово, как ириску, — подслушиваем? Как нехорошо. Совсем не по-офицерски. Леви проигнорировал колкость. Его взгляд, холодный и пронзительный, буравил её лицо. — Ты едешь с Эрвином в столицу, — произнёс он. Это был не вопрос. — Не задавай тупых вопросов, — отозвалась она, не сбавляя шага. — Ты и так всё слышал. Или шум в ушах помешал? Она почти поравнялась с ним, намереваясь пройти мимо, но Леви вдруг шагнул вперёд, перегораживая путь. Теперь он стоял вплотную — так близко, что она чувствовала жар, исходящий от его тела, запах стали и кожи, видела каждую серебристую искру в его серых, глубоко посаженных глазах. Ей пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд — он возвышался над ней, используя свой рост, как оружие. — Не смей играть с ним, — проговорил он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько яда и угрозы, что у любого другого человека подкосились бы колени. — Я вижу тебя насквозь, Соколова. Внутри неё что-то дрогнуло — не страх, нет. Другое. Та самая опасная, темная искра, которая всегда вспыхивала между ними, стоило им оказаться рядом. Иоанна не отступила. Вместо этого она чуть склонила голову, и на её губах заиграла медленная, ленивая усмешка. — Ну конечно, капитан, — голос её был мягким, почти ласковым, но каждое слово сочилось ядом, — после сегодняшнего утреннего душа ты, наверное, видел вообще всё. Куда уж больше. Он дёрнулся — едва заметно, но она уловила это. Уловила, как его дыхание сбилось на долю секунды, как в серых глазах промелькнула тень того самого воспоминания: она, мокрая, в прилипшей к телу рубашке, капли воды на ключицах, затвердевшие от холода соски под тонкой тканью. Он помнил. Чёрт возьми, он прекрасно всё помнил. Иоанна медленно подняла руку. Её пальцы коснулись его груди — легко, невесомо, почти случайно. Затем кончиками пальцев она нащупала верхнюю пуговицу его рубашки, ту, что была чуть ниже воротника, и так же медленно, дюйм за дюймом, потянула её, расстёгивая. Ткань разошлась, обнажая яремную впадину у основания шеи. Леви замер. Абсолютно. Его дыхание остановилось, мышцы окаменели. А затем его рука метнулась вверх, и пальцы сомкнулись на её запястье — стальной хваткой, которая могла бы сломать кость, если бы он захотел. Он не сжимал сильно — ровно настолько, чтобы остановить, чтобы дать понять: ещё одно движение, и последствия будут. — Не смей трогать меня, — его голос был низким, хриплым, с той особой, опасной интонацией, от которой у неё побежали мурашки по спине. Иоанна не вырывалась. Не отступала. Она медленно подняла глаза — его серые, холодные, как зимнее небо, встретились с её карими, в которых плясали искры тёмного, безрассудного веселья. — Что, капитан, — произнесла она тихо, почти интимно, — боишься испачкаться? — она выдержала паузу, и её усмешка стала шире, обнажая зубы. — Мысли-то у тебя всё равно уже грязные. Так какая разница? Леви не ответил. Только его хватка на запястье стала чуть крепче, чуть больнее. Его глаза впились в неё, и в их серой глубине она увидела бурю — ту самую, которую он так отчаянно пытался контролировать. Ярость. Голод. Борьбу. Всё вместе. Иоанна не отводила взгляда. Её сердце колотилось где-то у горла, но она не позволяла себе даже моргнуть. Это был поединок — не на клинках, не на кулаках, но не менее опасный. И проиграть в нём означало потерять нечто большее, чем просто гордость. Она чуть подалась вперёд, сокращая расстояние между ними до нескольких дюймов, и её голос, тихий и мурлыкающий, коснулся его уха: — Знаешь, капитан... Думаю, я повеселюсь с Эрвином в столице. Устрою ему то самое «расположение», о котором он просил. Может, даже получу удовольствие. Она отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо, и наградила его самой ослепительной, самой невинной улыбкой, на какую только была способна. В его глазах что-то сломалось — какая-то преграда, которую он возводил слишком долго. Челюсти сжались так, что на скулах проступили желваки, а хватка на запястье стала почти невыносимой. И в этот момент, используя его секундное замешательство, Иоанна резко толкнула его свободной рукой в грудь. Не сильно — ровно настолько, чтобы он, не ожидавший такого, отступил на полшага и разжал пальцы. Она вырвала запястье, развернулась и, не оглядываясь, зашагала прочь по коридору. Каждый шаг отдавался гулким эхом под каменными сводами. Спина горела от его взгляда. Она знала: он смотрит ей вслед. Знала, что его кулаки сжаты до белых костяшек. Знала, что в его голове сейчас крутится десяток ругательств, которые он слишком хорошо воспитан (или слишком горд), чтобы произнести вслух. И это знание наполняло её странным, горьким, пьянящим чувством — смесью торжества и опасения. Потому что игра, в которую они играли, становилась всё опаснее. И ставки росли с каждым днём. Вечер опустился на штаб Разведкорпуса мягкими сумерками, окрашивая каменные стены в глубокие синие и фиолетовые тона. Иоанна возвращалась из душевой — волосы, всё ещё влажные, были забраны в небрежный пучок, несколько прядей прилипли к шее, а чистая форма приятно холодила кожу. Горячей воды, увы, снова не было — только ледяная, но после недель тренировок под началом Леви это уже не вызывало ни дрожи, ни жалоб. Тело привыкло. Ко многому привыкло. Она поднималась по лестнице, когда её слух уловил голоса. Два голоса. Один — низкий, спокойный, с той особой командирской интонацией, которую она узнала бы из тысячи. Второй — более резкий, отрывистый, с хрипотцой, которая появлялась у него только в моменты крайнего раздражения. Эрвин и Леви. Иоанна замерла на полушаге, инстинктивно прижавшись к холодной каменной стене. Они были где-то рядом — на лестничном пролёте выше или в небольшом закутке у окна, которое выходило во внутренний двор. Акустика здесь была странная, звук отражался от голых стен и долетал до неё обрывками, но достаточно ясными, чтобы она могла разобрать каждое слово. Следовало бы уйти. Подслушивать разговоры командора и капитана — не лучшая идея для человека, чьё положение в Разведкорпусе всё ещё оставалось шатким. Но ноги будто приросли к полу. Что-то в тоне Эрвина — жёстком, непривычно властном — заставило её остаться. — …ты слышал, что я сказал, Леви, — донёсся голос Эрвина. — Никаких синяков. Никаких следов. Она едет в столицу через два дня, и я не могу позволить, чтобы кто-то увидел её в таком состоянии. Это вызовет ненужные вопросы. Тишина. Тяжёлая, звенящая. Затем — голос Леви, холодный как лёд: — Ты поэтому меня вызвал? Чтобы обсудить синяки Соколовой? Серьёзно, Эрвин? — Я вызвал тебя, потому что это важно, — голос Эрвина не дрогнул. — Ты мой лучший офицер. И ты ведёшь себя как мальчишка, который не может справиться с собственными эмоциями. Это опасно. Для тебя. Для неё. Для всего отряда. Иоанна задержала дыхание, боясь выдать себя. Её пальцы, прижатые к холодному камню, побелели от напряжения. — Опасно? — в голосе Леви прорезалась та самая ядовитая насмешка, которую она так хорошо знала. — Что опасного в том, что я её тренирую? Ты сам приказал мне сделать из неё солдата. Я делаю. — Ты не просто тренируешь её, — Эрвин сделал паузу, и в этой паузе было больше смысла, чем в словах. — Ты её ломаешь. Или пытаешься. Но она не ломается, и это бесит тебя ещё больше. Я вижу, как ты на неё смотришь. Я вижу, как она смотрит на тебя. И я вижу синяки на её теле после твоих «тренировок». — Это боевая подготовка. Синяки — часть процесса. — Не лги мне, — голос Эрвина стал тише, но жёстче. — Я знаю тебя слишком давно. Ты никогда не был жесток без причины. Но с ней… с ней ты теряешь контроль. И мне нужно понять почему. Повисла долгая, напряжённая пауза. Иоанна слышала, как где-то вдалеке хлопнула дверь, как внизу, на первом этаже, переговаривались солдаты. Но здесь, на лестнице, время застыло. Она ждала. Ждала, что ответит Леви. Когда он заговорил снова, его голос звучал иначе — глухо, с трудом, будто каждое слово давалось ему через силу. — Ты хочешь знать правду? — он горько усмехнулся. — Ладно. Она… Она выводит меня из себя. С первой минуты, как я её увидел. Она появилась из ниоткуда, разнесла моих людей, победила Микасу, победила меня. А потом смотрела так, будто это ничего не значило. Будто я ничего не значил. — И ты не можешь ей этого простить, — констатировал Эрвин. — Не могу, — согласился Леви. — Но это не всё. Тишина. Иоанна чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, гулкое и частое. Она знала, что должна уйти. Знала, что подслушивать дальше — всё равно что совать руку в огонь. Но ноги не слушались. — Она не боится меня, — продолжил Леви, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на отчаяние. — Они все боятся. Солдаты. Офицеры. Даже ты иногда. А она — нет. Она смотрит на меня так, будто видит насквозь. Будто я для неё — не капитан, не сильнейший воин человечества, а просто… мужчина. И она говорит со мной так, как никто не смеет. Делает то, что никто не смеет. Сегодня утром… — он осёкся. — Что было сегодня утром? — голос Эрвина звучал ровно, но в нём слышался острый интерес. — Она стояла передо мной в мокрой рубашке и говорила, что я не имею права вторгаться в её комнату. Что я ей не муж, не любовник, не брат. Что она могла быть там не одна. С кем-то. — пауза. — И я… Я не мог отвести взгляд. Она видела это. Конечно, видела. Она всё видит. Иоанна закрыла глаза, прижавшись затылком к холодному камню. Её сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало все остальные звуки. Он говорил о ней. Он говорил Эрвину о ней. О том, что она делала с ним, о том, как она действовала на него. И в его голосе была не просто злость — в нём была боль. Настоящая, глубокая, тщательно скрываемая боль. — Ты хочешь её, — произнёс Эрвин. Это был не вопрос. — Не твоё дело, — отрезал Леви. — Моё, — возразил Эрвин. — Потому что она мой солдат. И твой солдат. И она едет со мной в столицу через два дня. Ты понимаешь, что это значит? — Понимаю, — голос Леви стал резче. — Ты будешь использовать её как приманку. Как красивую вещь, на которую будут пялиться твои торговцы и чиновники. Ты сам сказал это сегодня. «Эффектная, красивая, сексуальная». Я слышал каждое чёртово слово. — Ты подслушивал. — Как и ты сейчас, — Леви хмыкнул. — У нас у всех есть дурные привычки, Эрвин. Снова повисла тишина, но на этот раз она была другой — не напряжённой, а скорее усталой. Иоанна слышала, как кто-то из них тяжело вздохнул. — Я не хочу её ломать, — сказал Леви наконец. — Я вообще не этого хочу. — Тогда что? — спросил Эрвин. — Не знаю, — ответ прозвучал глухо, почти шёпотом. — Я не знаю, Эрвин. Я не знаю, что со мной происходит. Раньше всё было просто. Титаны — враги. Убивать — работа. А теперь… теперь она смотрит на меня, и я забываю, кто я. Забываю, что я капитан. Забываю, что у меня есть долг. Всё, что я вижу — это её глаза. Её дерзость. Её проклятую улыбку, от которой у меня всё переворачивается внутри. — Ты влюбился, — произнёс Эрвин просто. — Не говори ерунды. — Это не ерунда, — Эрвин вздохнул. — Я видел это раньше. С другими людьми. Но никогда не думал, что увижу с тобой. Леви Аккерман, человек, который не привязывался ни к кому после Фарлана и Изабель, влюбился в женщину, которая упала с неба. — Я не… — начал Леви, но осёкся. — Ладно, — сказал он наконец. — Допустим. Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Я хочу, чтобы ты перестал оставлять на ней синяки, — жёстко произнёс Эрвин. — Она нужна мне в столице в идеальном состоянии. Я хочу, чтобы ты перестал срывать на ней свою злость. И я хочу, чтобы ты наконец признался себе в том, что чувствуешь. Потому что, пока ты этого не сделаешь, ты будешь опасен. Для неё, для себя, для всех. — А что насчёт тебя? — вдруг спросил Леви, и его голос стал тише, опаснее. — Ты везёшь её в столицу как приманку. Ты будешь выставлять её напоказ перед толпой чинуш. Ты уверен, что твои мотивы чисто тактические? Иоанна почувствовала, как кровь прилила к щекам. Разговор принимал совершенно неожиданный оборот. Она прижалась к колонне, боясь даже дышать. — Мои мотивы прозрачны, — ответил Эрвин ровно. — Она — ценный актив. Она умна, красива и умеет располагать к себе людей. Даже тех, кто не хочет располагаться. — в его голосе проскользнула лёгкая усмешка. — Ты тому пример. — Не меняй тему. — Я и не меняю, — Эрвин вздохнул. — Да, она привлекательна. Очень. И да, я это замечаю. Я не слепой. Но в отличие от тебя, я умею контролировать свои инстинкты. Она нужна мне для дела. Не для постели. — А если бы она предложила? — голос Леви был резким, почти грубым. Пауза. Долгая, мучительная. — Она бы этого не сделала, — ответил Эрвин наконец. — Потому что она не предложит себя никому. Она не такая. Ты это знаешь. Она играет с нами — с тобой, со мной, со всеми, — но она не продаётся. В этом её сила. И в этом её опасность. — Ты говоришь о ней как о тактической задаче, — в голосе Леви прозвучало отвращение. — А ты говоришь о ней как о женщине, которую хочешь, но не можешь получить, — парировал Эрвин. — Что хуже? Иоанна поняла, что больше не может здесь оставаться. Ещё минута — и она выдаст себя. Слишком много. Слишком много всего было сказано. Слишком много правды, которая теперь лежала между ними тремя, как неразорвавшийся снаряд. Она сделала шаг назад, осторожно, бесшумно, прячась в глубокой тени за массивной каменной колонной, поддерживавшей свод лестничного пролёта. Отсюда ей не было видно их лиц, но голоса всё ещё долетали — теперь уже более отдалённые, смазанные. — …я не знаю, что делать с ней, — донёсся голос Леви. — Она бесит меня. Она путает меня. Когда её нет рядом, я хочу, чтобы она была. Когда она рядом, я хочу… — Заткнуться и уйти, — подсказал Эрвин. — Именно. Иоанна услышала звук шагов — тяжёлых, быстрых. Леви уходил. Через мгновение раздался голос Эрвина, тихий, почти печальный: — Леви. Будь осторожен. Она не просто женщина. Она — нечто большее. И я не хочу потерять ни тебя, ни её. Шаги затихли. Затем ещё одна пара — спокойные, размеренные — двинулась в противоположную сторону. Эрвин уходил следом, но другой дорогой. Иоанна осталась одна на лестничном пролёте, прижавшись спиной к холодному камню колонны. В ушах шумело, сердце грохотало так, что заглушало все мысли. Она смотрела в темнеющий потолок и пыталась переварить услышанное. Он влюбился. Леви Аккерман, человек-лёд, человек-сталь, человек, который, казалось, не способен ни на что, кроме холодной ярости и боевого расчёта, — влюбился. В неё. В Иоанну Соколову, чужую, аномалию, женщину, упавшую с неба. И он сам не понимал, что с этим делать. Эрвин это знал. Знал и использовал — как всегда, как всё, что попадало в его руки. Но даже он, циничный тактик, расчётливый манипулятор, признал, что она действует на него. «Я не слепой», — сказал он. И это признание стоило того, чтобы его услышать. «Они оба, — подумала Иоанна с горькой, почти истерической усмешкой. — Оба. Капитан и командор. Двое самых опасных мужчин в этом мире, и оба… Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт». Она закрыла лицо ладонями, чувствуя, как горят щёки. Всё становилось ещё запутаннее. Ещё опаснее. Ещё сложнее. Но где-то глубоко внутри, под слоями шока и смятения, теплилось странное, почти забытое чувство. Что-то, похожее на надежду. Или на страх. Или на то и другое одновременно.