Глава 18. За дверью

Леви стоял посреди комнаты, сжимая в пальцах золотую прядь, и молчал. Его лицо, только что бывшее маской холодного бешенства, теперь словно треснуло — по нему пробежала тень такой глубокой, застарелой боли, что Иоанна невольно замерла. Она видела его в бою. Видела раненым, яростным, уставшим. Но таким — никогда. Он медленно, словно нехотя, прислонился спиной к стене и сполз по ней вниз, на холодный каменный пол. Движение вышло неловким, почти безвольным — так не двигался капитан Разведкорпуса. Так двигался человек, у которого земля ушла из-под ног. Иоанна смотрела на него, и внутри что-то сжималось — не от страха, не от жалости, а от того особого, редкого чувства, когда видишь чужую боль и не можешь пройти мимо. Она подошла, опустилась на пол рядом с ним, чувствуя, как холод камня проникает сквозь тонкую ткань рубашки, и осторожно взяла его за руку. — Леви... Он не ответил. Только судорожно вздохнул, и этот вздох был похож на всхлип — рваный, надломленный, вырванный из самой глубины. Пальцы, сжимавшие золотую прядь, побелели. Губы дрогнули, и с них сорвалось снова — тихое, полное яда и отчаяния: — Сука... Она не спросила, к кому это относилось — к старику с ножницами, к судьбе, к самому себе. Не имело значения. Вместо этого она взяла его руку — ту, что была свободна, — и переплела свои пальцы с его. Ладонь у него была холодной, несмотря на тёплый вечер, и чуть подрагивала. Иоанна сжала её крепче, молча, без слов. Ей хотелось его поддержать — просто быть рядом, просто дать понять, что он не один. Она подвинулась ближе, устраиваясь между его ног, и приблизила своё лицо к его — почти вплотную. В тусклом свете масляной лампы его серые глаза казались бездонными, полными чего-то тёмного и мучительного. Она заглянула в них, пытаясь найти там хотя бы проблеск прежнего Леви — холодного, язвительного, неприступного. Но видела только боль. — Леви... ты как? — спросила она тихо. Он посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом, будто только сейчас осознав, что она здесь. А потом его рука поднялась и коснулась её волос — тех самых, от которых старик отрезал локон. Прикосновение было нежным, почти благоговейным. Пальцы скользнули по шоколадным прядям, задержались на концах, и он произнёс хрипло: — Он посмел... отрезать твои волосы. Для своей коллекции. — его голос дрогнул. — Он посмел прикоснуться к тебе. Иоанна молчала. Слова сейчас были не нужны. Да и что она могла сказать? «Со мной всё в порядке»? «Это просто волосы»? Нет. Она понимала: дело не в волосах. Дело в том, что этот старик значил для Леви. В том, что он уже отнимал у него что-то — или кого-то — раньше. И теперь сама мысль о том, что он приблизился к ней, прикасался к ней, резала капитана изнутри. Леви вдруг схватил её за затылок — не грубо, но властно, требовательно — и притянул к себе, зарываясь лицом в её волосы. Она почувствовала, как его дыхание — горячее, рваное — касается её шеи, как его пальцы сжимаются на затылке, словно он боялся, что она исчезнет. Он не плакал — Леви Аккерман не умел плакать, — но в этом жесте было больше уязвимости, чем в любых слезах. Они сидели так минуты, часы — кто знает? Время потеряло значение. Она слышала, как бьётся его сердце — гулко, часто, прямо сквозь ткань рубашки. Она чувствовала его запах — мыло, кожа, тот самый, знакомый уже до боли. И его дыхание постепенно становилось ровнее. Спокойнее. Теплее. Наконец он заговорил. Голос всё ещё был хриплым, но в нём появилась прежняя, привычная резкость — или её тень. — Ты ранена? — Немного, — ответила она, не отстраняясь. — Рёбра. Меня хорошо приложили. Он провёл рукой по её талии — осторожно, почти невесомо, ощупывая повязку под рубашкой. Кончики пальцев скользнули по краю бинтов, и она почувствовала, как он напрягся, осознав масштаб повреждений. Два сломанных ребра. Эрвин наверняка уже доложил ему, как и что случилось. А может, и не доложил — но Леви всегда всё знал. И в этот момент они оба услышали шаги. Тяжёлые, уверенные, с той особой, размеренной ритмичностью, которая была свойственна только одному человеку в этом штабе. Эрвин. Шаги приближались по коридору, и оба — Иоанна и Леви — замерли. Она не отстранилась. Он не убрал руку. Они просто остались на полу, в тишине, слушая, как шаги останавливаются прямо перед дверью. Стук. Три чётких удара. Такие же, как у Леви, но более... официальные? Или, наоборот, более осторожные? Тишина. Они не двигались. Она чувствовала, как напряглось тело Леви, как его пальцы чуть сжались на её затылке — не угрожающе, скорее инстинктивно. Снова стук. Громче. Настойчивее. — Иоанна, — голос Эрвина звучал глухо сквозь дверь. — Я хотел... Пауза. Тяжёлый вздох — она почти видела, как он стоит там, в коридоре, прислонившись лбом к косяку. Его голос, когда он продолжил, звучал иначе — не как у командора, а как у обычного, уставшего человека. — Честно, не знаю, что хотел. Наверное... правильнее будет извиниться. За то, что я воспользовался, наверное, твоим состоянием. Ты была ранена, напугана — я не должен был... — он осёкся, и она услышала горький, надтреснутый смех. — Но знаешь, я бы сделал это снова. Тот поцелуй. Я не жалею. Мне жаль, что ты оттолкнула, но не жаль, что я поцеловал. Потому что я наконец-то почувствовал себя живым. Леви, чьё лицо было совсем близко, чуть прикрыл глаза. Она видела, как его челюсти сжались, как на скулах заходили желваки. В его глазах что-то промелькнуло — тёмное, сложное. Не просто ревность. Что-то глубже. — Понимаешь, Соколова, — продолжил Эрвин за дверью, — я уже и забыл, каково это. Чувствовать. Я столько лет всё просчитывал, планировал, жертвовал — людьми, временем, собой, — что разучился просто... жить. А ты... ты появилась. Из ниоткуда. Дерзкая, сильная, невозможная. Ты не боялась меня — в отличие от других. Ты говорила то, что думала. Ты смотрела мне в глаза так, будто я тебе не командир, а просто человек. И когда ты стояла там, в этом чёртовом красном платье, я не мог отвести взгляд. Не мог думать. Не мог дышать. Он замолчал, и в этой паузе Иоанна явственно представила, как он проводит рукой по волосам — нервный жест, который он никогда не позволял себе на людях. Потом Эрвин снова заговорил, и голос его стал ещё тише, ещё более... обнажённым. — Когда я увидел тебя в крови, я подумал, что потерял. Потерял тебя. И в тот момент все мои планы, вся стратегия, всё, что я строил годами, — всё это показалось пустым. Потому что важна была только ты. Твоя безопасность. Твоя жизнь. И когда я целовал тебя в карете, это не было игрой. Не было планом. Это было... единственное, что имело смысл. Иоанна закрыла глаза. Она чувствовала, как с каждым словом Эрвина Леви всё сильнее сжимал пальцы на её затылке. Не больно — но достаточно, чтобы она знала: он здесь. Он слышит. И каждое слово, падающее из-за двери, отдаётся в нём сложной, противоречивой реакцией. Его глаза, устремлённые на неё, горели — в них была ярость, но не на неё. И не на Эрвина. На что-то другое. На судьбу? На обстоятельства? На себя самого? — Ты оттолкнула меня, — произнёс Эрвин, и в его голосе прозвенела горечь. — И я... я много думал об этом. Думал, почему. Может, я тебе неприятен. Может, ты всё ещё не доверяешь мне. Может, твоё сердце занято кем-то другим. Я не знаю. Но я хочу знать. Я имею право знать. Ты — единственная, кто заставил меня чувствовать. Единственная за долгие годы. И я не могу просто... забыть. Не могу сделать вид, что ничего не было. Поэтому я здесь. Спрашиваю. Почему, Соколова? Его голос дрогнул на последнем слове. Тишина, наступившая за ним, была густой и вязкой, как смола. А в комнате, на холодном полу, двое смотрели друг на друга. Иоанна — затаив дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Леви — с этим новым, странным выражением в глазах. Он больше не был бледен. Он больше не был разбит. Он был... она не знала. Но эмоции, сменявшие друг друга в его стальных глазах по мере того, как Эрвин говорил, были почти осязаемы. Гнев. Боль. Понимание. И, возможно, что-то ещё. Что-то, похожее на... страх? Нет, не страх. Скорее — осознание. Осознание того, что они оба — он и Эрвин — оказались в одной и той же ловушке. Ловушке, имя которой было... она. За дверью раздался тяжёлый вздох, и шаги — медленные, усталые — начали удаляться. Эрвин уходил, не дождавшись ответа. Иоанна знала: завтра он будет смотреть на неё как ни в чём не бывало, холодно и расчётливо, и ни словом не напомнит об этом разговоре. Но сегодня... сегодня он вывернул перед ней душу. И перед Леви. Сам того не зная. Когда шаги стихли в конце коридора, Леви медленно перевёл взгляд на неё. Его серые глаза, всё ещё с отголосками чужого монолога, смотрели прямо, требовательно. Он чуть отстранился, всё ещё держа её за затылок, и тихо, хрипло спросил: — Почему? Иоанна вздохнула — медленно, тяжело, чувствуя, как саднят рёбра и как глухо бьётся сердце где-то у горла. Она знала этот вопрос. Знала, что рано или поздно он прозвучит. И знала ответ — тот самый, который не решалась произнести вслух даже перед собой. — Ты знаешь почему, Леви, — произнесла она тихо, почти шёпотом. Он посмотрел на неё, и в этом взгляде что-то изменилось. Ярость ушла. Боль ушла. Осталось только понимание — глубокое, выстраданное, вырванное у судьбы. Он не ответил. Просто прижал её к себе — крепко, до хруста в рёбрах, до тёплого, живого дыхания на её виске. Одна рука всё ещё сжимала её затылок, другая легла на талию, прижимая ближе. И они остались так — на холодном каменном полу, в свете масляной лампы, в тишине, которая была громче любых слов. Шаги Эрвина стихли в конце коридора. Тишина, наступившая за ними, была густой и вязкой, но уже не напряжённой. Словно воздух в комнате разрядился после грозы. Леви всё ещё держал её, прижимая к себе, и Иоанна чувствовала, как его сердце постепенно замедляет свой бешеный бег. Его пальцы, минуту назад судорожно сжимавшие её затылок, теперь расслабились и медленно, почти нежно, перебирали пряди её волос. — Тебе нужно отдохнуть, — произнёс он наконец, и голос его звучал глухо, но уже не так надломленно, как раньше. — Ты едва на ногах стоишь. Иоанна подняла на него глаза — в тусклом свете лампы его лицо было серьёзным, усталым, но в нём больше не было той пугающей бледности. Она хотела ответить что-то привычно-саркастичное, что-то про «капитан, вы сегодня сама забота», но слова застряли в горле. Вместо этого она коротко, горько рассмеялась. Смех получился невесёлым, надтреснутым, и тут же оборвался — рёбра прострелило острой болью, и она зашипела сквозь зубы, хватаясь за бок. — Чёрт... рёбра... — выдохнула она, зажмурившись. Леви мгновенно напрягся. Его рука метнулась к её талии — не требовательно, а осторожно, поддерживая. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, что она редко видела у капитана. Тревога. Настоящая, глубокая, не связанная с боем или приказом. — Дай помогу, — сказал он и, не дожидаясь ответа, начал подниматься сам, одновременно поддерживая её. Двигаться было трудно. Каждое изменение позы отдавалось в рёбрах тупой, ноющей болью, а грудь сжимало так, будто на неё положили бетонную плиту. Иоанна оперлась на руку Леви — твёрдую, надёжную, — и медленно, очень медленно, поднялась с пола. Голова чуть закружилась, и она на мгновение прикрыла глаза. Когда открыла, Леви уже вёл её к кровати. Его движения были скупыми, экономными, как всегда, но в том, как он поддерживал её за талию, чувствовалась та же осторожность, с какой он касался золотой пряди. — Ложись, — коротко бросил он. Иоанна опустилась на кровать — сначала села, потом, с его помощью, легла. Каждое движение давалось с трудом, но когда голова наконец коснулась подушки, она почувствовала облегчение. Почти блаженство. Кровать была узкой, солдатской, жёсткой, но сейчас она казалась мягче любого пуха. Леви постоял над ней несколько секунд, а потом — неожиданно — лёг рядом, на самый край, так, чтобы не беспокоить её раненый бок. Он не спрашивал разрешения. Просто лёг, закинув одну руку за голову и глядя в потолок. Она чувствовала тепло его тела — не касаясь, но близко, на расстоянии ладони. И от этого тепла становилось легче. — Что случилось там? — спросил он тихо, не поворачивая головы. — В столице. На приёме. Что на самом деле произошло? Иоанна вздохнула — медленно, осторожно, стараясь не тревожить рёбра. Рассказывать не хотелось. Но ему она могла рассказать. По крайней мере, часть. — Всё было... непросто, — начала она, глядя в потолок. — Эрвин выставил меня как приманку. Красное платье, улыбки, светские беседы. Я должна была отвлекать внимание, пока он собирал информацию. Мы узнали, что поставки Разведкорпуса перенаправляет военная полиция. Найл Док. Ты с ним знаком? — Слышал, — сухо отозвался Леви. — Бывший друг Эрвина. Муж его первой любви. Та ещё компания. — Вот именно. Мы с ним... пообщались. И с другими. — она замолчала, подбирая слова. — А потом, когда Эрвин отошёл с Пиксисом, ко мне подошёл тот старик. С ножницами. Ты уже знаешь. Леви чуть повернул голову, и она увидела, как напряглись желваки на его скулах. Он ничего не сказал, но его пальцы снова коснулись её волос — машинально, будто желая убедиться, что они на месте. Что она на месте. — А потом... — она замялась. Говорить о парне из своего мира она не могла. Не сейчас. Не ему. — ...потом был ещё один. Мужчина. Угрожал мне. Напал. Я защищалась. — голос стал тише. — Он мёртв. Леви повернул голову полностью. Его глаза, серые и глубокие, смотрели прямо на неё. В них не было осуждения. Только холодный, оценивающий интерес — и что-то ещё, что она не могла разобрать. — Ты убила его, — произнёс он. Не спросил — констатировал. — Поэтому ты была в крови. — Да. — Хорошо. Она моргнула. — Хорошо? — Хорошо, что ты жива, — уточнил он, и в его голосе прорезалась та самая, знакомая резкость. — А он — нет. Значит, ты справилась. Значит, я не зря тебя тренировал. Иоанна почувствовала, как уголки губ дрогнули в слабой усмешке. Это было так похоже на Леви — свести всё к результату, к эффективности, к выживанию. Но она видела больше. Видела, как он продолжал смотреть на неё, как его пальцы, всё ещё лежащие на её волосах, чуть дрожали. Она так и не спросила его про старика с золотой прядью. Хотела. Очень хотела. Кто такая Лиза? Почему он так побелел? Что связывает его с этим коллекционером? Но вопросы застряли в горле. Сегодня он и так пережил слишком много. Сегодня он сидел на полу, прижимаясь лицом к её волосам, и дышал так, будто тонул. Она не станет бередить его раны. Не сейчас. Вместо этого она спросила: — Как прошли эти дни без нас? Что тут было? Леви чуть прикрыл глаза, и на его лице промелькнуло выражение, похожее на усталую усмешку. — Жан и Эрен подрались прямо в душевой. Серьёзно сцепились. Разнесли кабинеу, перепугали всех, у Жана теперь фингал и сломан нос . Эрен до сих пор драит конюшни. А потом приехала Саша Браус — подруга Конни и Жана, — и с порога заорала на весь штаб, что у неё украли мясо. Перевернула кухню вверх дном, нашла пропажу у какого-то новобранца и устроила ему такую взбучку, что он теперь обходит её стороной за километр. Конни с Жаном ржали до слёз, а я думал, что уволю их обоих к чёртовой матери. Иоанна тихо фыркнула, и от этого движения рёбра снова напомнили о себе тупой болью. Саша Браус здесь. Ещё один персонаж из канона. Значит, события этого мира продолжали свой ход — с отклонениями, с новыми лицами, но продолжали. И жизнь в штабе не замирала: с драками, с украденным мясом, с тотализаторами и взбучками. Обычная, почти мирная суета Разведкорпуса. Та, по которой она неожиданно для себя скучала, пока была в столице. — А Микаса с Кристой всё ещё не отходят друг от друга, — продолжал Леви, и в его голосе послышалась тень усталой иронии. — Эрен ревнует, только сам не понимает, к кому именно. Ханджи довела Моблита до нервного срыва своими экспериментами. Майк обнюхал твою пустую комнату и изрёк что-то невразумительное про «запах меняется в отсутствие носителя». А я... — он осёкся. — А ты? — тихо подтолкнула она. — А я ждал, когда ты вернёшься, — закончил он просто, без пафоса, будто констатировал факт. Его пальцы снова погладили её волосы — этот жест уже становился привычным, почти родным. — Ждал. И боялся, что ты не вернёшься. Или вернёшься не ко мне. Последние слова прозвучали совсем тихо, почти шёпотом, и Иоанна не была уверена, что он вообще хотел, чтобы она их услышала. Но она услышала. И ничего не ответила. Просто закрыла глаза, позволяя его голосу — низкому, чуть хриплому, такому знакомому — обволакивать её, как одеяло. Он продолжал рассказывать — о тренировках, о том, как Конни пытался научить Сашу работать с новым УПМ и что из этого вышло, о том, как Петра всё так же носила ему чай с ромашкой, а он даже не мог на неё разозлиться. Его голос становился всё более монотонным, успокаивающим, и Иоанна чувствовала, как веки наливаются свинцом. Впервые за долгое время — без снов, без тревоги, без ощущения, что нужно быть начеку. Только тепло его тела рядом, только его голос, только его пальцы, всё ещё перебирающие её волосы. Она чувствовала себя в безопасности. По-настоящему. Так, как не чувствовала ни разу с тех пор, как очнулась на поляне голубых цветов. — Леви... — пробормотала она уже сквозь дремоту. — Что? — Спасибо. Он ничего не ответил. Только его пальцы на её волосах замерли на мгновение, а потом продолжили своё движение — медленное, успокаивающее, почти колыбельное. Иоанна закрыла глаза и провалилась в сон. Впервые — без снов. Только тепло и безопасность.