Глава 19. Трасса

Сон ушёл мягко, без рывка. Иоанна открыла глаза в серой предрассветной мгле, которая сочилась сквозь неплотно задёрнутые шторы, и несколько минут просто лежала, глядя в потолок. Тело помнило тепло. Чужое тепло — его руки на талии, его пальцы в волосах, его дыхание где-то у виска. Она медленно повернула голову. Вторая половина кровати была пуста. Одеяло скомкано, подушка смята — но его не было. Приснилось? Она приподнялась на локтях, чувствуя, как рёбра протестуют тупой болью. Взгляд скользнул по комнате — по голым каменным стенам, по столу, по стулу с аккуратно сложенной формой. А потом упал на стол. Там лежал пустой конверт. Серый, из плотной бумаги, без подписи, без печати. Тот самый, в котором он держал золотую прядь. Не приснилось. Иоанна медленно выдохнула и спустила ноги с кровати. Пол был холодным, как всегда. Шаг к столу — пальцы коснулись конверта. Пустой. Значит, прядь осталась у Леви. Как и всё, что случилось этой ночью. Его голос, его признания, его молчание, его рука в её волосах, его «ты знаешь почему». Всё правда. И теперь ей с этим жить. Она умылась ледяной водой из кувшина, переоделась в чистую форму и направилась в лазарет. В коридорах штаба уже кипела обычная утренняя жизнь — солдаты спешили на построение, где-то гремели посудой в столовой, пахло кашей и хлебом. Пара человек кивнули ей, пробегая мимо. Кто-то из новобранцев даже посторонился, прижавшись к стене. Слухи о том, что она сделала в столице, уже разлетелись. В лазарете пахло травами и спиртовыми настойками. Знакомый пожилой врач — тот самый, что бинтовал её после первой недели ада, — усадил её на кушетку и принялся разматывать повязку. Осмотр был долгим. Он цокал языком, щупал рёбра, проверял, как срастаются трещины, слушал дыхание. Заключение: заживает быстро, очень быстро, быстрее обычного. Но дышать всё ещё трудно, нагрузку давать рано, и вообще — покой, покой и ещё раз покой. — Но ты же не будешь соблюдать, — проворчал он, накладывая свежую повязку. — Постараюсь, — отозвалась Иоанна без улыбки. Она вышла из лазарета и почти сразу столкнулась с Эрвином. Он шёл по коридору с папкой в руке — прямой, безупречный, в идеально выглаженной форме. Ни следа вчерашнего монолога. Ни следа дрожи в голосе, ни следа той обнажённой уязвимости, которую она слышала через дверь. Только лёгкий, почти незаметный кивок, когда их взгляды встретились. — Соколова. Как рёбра? — Заживают, командор. — Хорошо. Ты нужна в строю. Коротко. Сухо. По-командирски. Он уже собирался пройти мимо, когда она почувствовала его пальцы. Мимолётное, почти невесомое касание — кончики пальцев скользнули по тыльной стороне её ладони, на долю секунды задержались и исчезли. Никто не заметил. Никто, кроме неё. Иоанна не обернулась. Сделала вид, что ничего не почувствовала. Просто продолжила путь, глядя прямо перед собой. Но где-то в груди — там, где не было сломанных рёбер, — что-то сжалось. Потому что она знала: этот жест значил больше, чем любые слова, которые Эрвин мог сказать на людях. И потому что она знала, кто мог его видеть. Леви стоял в конце коридора, у двери своей комнаты. Он как раз выходил — форма надета безупречно, волосы зачёсаны, лицо бесстрастно. Но она видела его глаза. Он смотрел туда, где только что стоял Эрвин. А потом перевёл взгляд на неё. И в этом взгляде не было ничего от вчерашнего тепла. Только холод. Только сталь. Только капитан. Он поравнялся с ней, остановился на мгновение. — Соколова. — Капитан. — Сегодня тренировка. Травма не помеха. В шесть на плацу. Опоздаешь — побежишь. — Я знаю. Он кивнул — коротко, резко, — и ушёл. Иоанна смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри что-то медленно, болезненно сжимается. Он снова надел маску. Снова стал капитаном, для которого она — просто солдат. Просто подчинённая. Просто Соколова. После всего, что было ночью. «Это специально, — подумала она. — Чтобы никто не догадался. Или чтобы я не возомнила лишнего. Или чтобы самому не сорваться». Какая разница? Она тряхнула головой и направилась в столовую. В столовой было шумно. За длинными деревянными столами сидели солдаты, грохоча ложками и перекрикиваясь. Иоанна взяла поднос, получила свою порцию каши (немного увеличенную — повариха, кажется, слышала о её ранении и решила подкормить) и огляделась в поисках свободного места. — Соколова! Иди к нам! Жан махал ей рукой от дальнего конца стола. Рядом с ним сидел Конни, а напротив — девушка с длинными каштановыми волосами, собранными в небрежный хвост, и с таким энергичным выражением лица, будто она только что проглотила молнию. Саша Браус. Та самая, что накануне орала на весь штаб про украденное мясо. Иоанна подошла и села рядом с Жаном. — Знакомься, — сказал он, кивая на девушку. — Это Саша. Охотница, обжора и профессиональная головная боль. Саша, это та самая Соколова. — Та самая! — воскликнула Саша, подаваясь вперёд и сверкая глазами. — Которая победила капитана! Которая убила двадцать титанов! Которая была в столице в красном платье! Ой, а можно я тебя обниму? — Нет, — сухо ответила Иоанна, но уголок её губ дрогнул. — Жалко, — вздохнула Саша и тут же схватила с её подноса ломоть хлеба. — Ты всё равно не ешь? Нет? Спасибо! — Я не говорила, что не ем. — У тебя было такое лицо, будто не ешь, — невозмутимо ответила Саша, вгрызаясь в хлеб. Конни заржал. Жан покачал головой. — Привыкай, — сказал он. — Она у нас такая. Иоанна посмотрела на Сашу — на её сияющие глаза, на крошки хлеба на щеке, на то, как она с аппетитом, с каким-то почти животным наслаждением жевала, — и вдруг почувствовала что-то, похожее на... облегчение? Да, наверное. В этом мире, полном титанов, политиков, коллекционеров и чужих душ, Саша Браус была островком простоты. Ей нужны были только еда, друзья и возможность стрелять из лука. Никаких тайн. Никаких манипуляций. Просто жизнь. Тренировка началась ровно в шесть, как и обещал Леви. Плац заливало закатное солнце, окрашивая булыжники в золотисто-розовые тона. Отряд выстроился в шеренгу — Жан, Конни, Саша, Петра, ещё несколько солдат. Иоанна стояла с краю, стараясь не делать резких движений, чтобы не тревожить рёбра. Леви расхаживал перед строем, объясняя задачу. — Сегодня работа с УПМ на новой трассе. Полоса препятствий: перестроения, вертикальный набор, резкие развороты. Оцениваю скорость, точность и расход газа. Первый идёт Кирштейн. Жан, мрачный и сосредоточенный, шагнул вперёд, активировал УПМ и взмыл в воздух. Трасса была сложной — Леви явно проектировал её сам, с особым садизмом. Узкие проходы между макетами домов, внезапные вертикальные взлёты, слепые зоны. Жан прошёл неплохо, но на последнем развороте зацепился тросом за выступ и чуть не врезался в стену. Леви наградил его коротким «удовлетворительно» — что на языке капитана означало «почти провалил». Следом пошёл Конни. Потом Саша — она двигалась на удивление ловко, почти зверино, словно выслеживала добычу. Потом Петра — технично, чётко, как и всё, что она делала. Потом остальные. — Соколова! — рявкнул Леви, когда очередь дошла до неё. — Ты последняя. Покажи, на что способна. Или разучилась за время отпуска? В его голосе звенела насмешка — та самая, которую он использовал в первые дни тренировок. До того, как они сидели на полу. До того, как он зарывался лицом в её волосы. До того, как он спрашивал «почему». Иоанна ничего не ответила. Просто активировала УПМ и взмыла в воздух. Полёт начался хорошо. Тросы слушались, тело помнило каждое движение, рефлексы работали быстрее мысли. Она прошла первый отрезок — узкий проход, — не задев ни одной стены. Второй — вертикальный взлёт — дался тяжелее: мышцы живота напряглись, и рёбра прострелило острой болью. Она стиснула зубы и продолжила. — Быстрее, Соколова! — донёсся снизу голос Леви. — Ты двигаешься как сонная муха! Даже новобранцы быстрее! Третий отрезок. Разворот вокруг макета башни. Трос выбросился, она заложила дугу, но рёбра снова заныли, и она потеряла долю секунды. Внизу Леви продолжал орать. Слов она уже не разбирала, только тон — презрительный, холодный, отстранённый. Четвёртый отрезок. Последний разворот перед финишем. Именно здесь рёбра заныли с такой силой, что перед глазами поплыли тёмные пятна. Иоанна зацепилась тросом за ветку растущего у трассы дерева и, вместо того чтобы завершить манёвр, просто села на неё. Грубо, неловко — задницей на толстый сук, уперевшись спиной в ствол. Дышать было трудно. Каждый вдох отдавался тупой, пульсирующей болью. Пот заливал лицо. Она смотрела вперёд — туда, где остальные давно уже закончили трассу и стояли, ожидая её — и ничего не делала. «Похуй», — подумала Иоанна. Она закрыла глаза и откинулась затылком на шершавую кору. Ветер шелестел листьями. Где-то вдалеке, на плацу, Леви продолжал что-то кричать. Но она его не слышала. Только тишину. Только боль. Только это странное, горькое, освобождающее «похуй». Остальные уже давно были впереди. А она сидела здесь, на ветке, и не хотела никуда двигаться. Звук УПМ она услышала раньше, чем увидела его. Характерное шипение газа, свист троса, глухой стук захвата о ствол. Ветка качнулась. Кто-то приземлился рядом — легко, почти беззвучно, с той особой экономной грацией, которая была свойственна только одному человеку в этом корпусе. Иоанна даже не открыла глаз. — Соколова, — голос Леви прозвучал над ухом. Холодный. Резкий. Капитанский. Она медленно подняла веки. Он стоял на соседней ветке, балансируя с той небрежной лёгкостью, которая давалась только годами тренировок. Форма обтягивала плечи, тросы УПМ ещё дымились после полёта, а лицо было бесстрастным, как у статуи. Но она уже научилась читать его. В серых глазах, устремлённых на неё, горело что-то тёмное, сдерживаемое, опасное. Иоанна смерила его долгим, презрительным взглядом — с головы до ног, с ног до головы, — и уголки её губ тронула кривая, горькая усмешка. — Капитан, — протянула она, и каждое слово сочилось ядом, — решил свою задницу притащить? Посмотреть, не сдохла ли я? Леви прищурился. Желваки на скулах дрогнули — едва заметно, но она видела. — Я не для этого здесь. — А для чего же? — она чуть склонила голову набок, по-прежнему не двигаясь. — Проверить, не симулирую ли я? Убедиться, что твоя «ничтожная Соколова» ещё способна бегать по твоим чёртовым трассам? Или, может, хочешь добавить ещё пару синяков к моей коллекции? У тебя неплохо получалось. Он не ответил сразу. Вместо этого шагнул — прямо по ветке, которая угрожающе качнулась под его весом, — и остановился в шаге от неё. Теперь он возвышался над ней, глядя сверху вниз. Солнце, пробивавшееся сквозь листву, бросало золотистые пятна на его лицо, и в этом свете его глаза казались почти прозрачными. — Ты не завершила трассу, — произнёс он. — Серьёзно? — Иоанна театрально округлила глаза. — Какая наблюдательность. Не зря тебя сделали капитаном. — Соколова. — Леви. Они смотрели друг на друга, и воздух между ними искрил. Напряжение, копившееся с самого утра, с того самого момента, как она проснулась в пустой кровати, с того самого момента, как он прошёл мимо в коридоре с холодным «травма не помеха», достигло точки кипения. Она видела, как в его глазах борются ярость и что-то ещё — то самое, что было там ночью, когда он прижимал её к себе и дышал в волосы. Но сейчас это «что-то» было погребено под слоями контроля. — Ты ранена, — сказал он наконец, и голос его чуть смягчился. Почти незаметно. Но она заметила. — О, правда? — она горько усмехнулась. — А я думала, мне показалось. Думала, эти две трещины в рёбрах — просто мой богатый внутрений мир пытается вырваться наружу. — Почему ты не сказала, что тебе хуже? — Потому что ты не спрашивал! — резко бросила она. — Ты вообще сегодня не спрашивал. Ты орал, унижал, гонял меня, как провинившуюся собачонку. Ты вёл себя так, будто ничего не было. Будто ты не сидел на полу моей комнаты. Будто ты не... — она осеклась, не закончив. Леви молчал. Его челюсти были сжаты так, что на скулах проступили белые пятна. Потом он медленно выдохнул и опустился на корточки прямо на ветке, так что их лица оказались на одном уровне. — Я не могу, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Не могу иначе. Не на людях. Не перед строем. Если они увидят, что я... — он осёкся, подбирая слова. — Если они увидят, что ты для меня значишь больше, чем просто солдат, это сделает тебя мишенью. Большей мишенью, чем ты уже есть. Иоанна смотрела в его серые глаза и видела в них ту же бурю, что и ночью. Только теперь к ней примешивалась горечь. И страх. Не за себя — за неё. — Значит, я мишень, — медленно произнесла она. — И ты боишься. — Я всегда боюсь, — ответил он. — За тех, кто... — он не закончил. Отвёл взгляд, уставившись куда-то в листву. Иоанна закрыла глаза и снова откинулась затылком на ствол. В висках стучало. Рёбра ныли. Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и сарказма, теплилось понимание. Он не отдалился от неё. Он пытался защитить. Криво, неловко, по-своему, как умел. Но пытался. — Твоя новая трасса — дерьмо, — тихо сказала она. Леви фыркнул — почти беззвучно, но она услышала. — Знаю. Завтра переделаю. Леви поднялся с корточек первым — легко, несмотря на шаткую ветку, — и протянул ей руку. Иоанна посмотрела на эту руку с тем же презрительным выражением, с каким встречала все его сегодняшние выходки, но через секунду всё же вложила свои пальцы в его ладонь. Он потянул её вверх — осторожно, без рывка, и одновременно с этим его другая рука легла на её талию, поддерживая, фиксируя, не давая рёбрам принять на себя лишнюю нагрузку. Движение вышло почти... нежным. Настолько, что Иоанна на мгновение замерла, не донеся ногу до соседней ветки. — Капитан, — произнесла она, глядя на то, как его пальцы обхватывают её бок — бережно, но крепко, — ты, случайно, головой не приложился? Пока летел сюда? Может, тебе тоже в лазарет? Леви проигнорировал колкость. Вместо этого он помог ей перебраться на более устойчивую ветку и только тогда убрал руку — не сразу, а с той же странной, не свойственной ему задержкой. Потом посмотрел прямо в глаза. — Я видел, что сделал Эрвин. С утра. В коридоре. Иоанна замерла. Сердце пропустило удар, потом ещё один. Она ждала этого разговора — с того самого мгновения, как столкнулась с Леви после того мимолётного касания. И боялась его. Потому что не знала, что он скажет. И не знала, что ответить. — И? — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Леви прищурился, и на его лице отразилась сложная, трудно уловимая эмоция — не ярость, не обвинение, скорее что-то среднее между усталостью и старым, привычным раздражением, приправленным чем-то более личным. Чем-то, что она не могла до конца разобрать. — И я не знаю, что с этим делать, — сказал он наконец. — Я знаю Эрвина. Он не... — он осёкся, подбирая слова. — Он не делает ничего просто так. Даже такие жесты. Особенно такие жесты. — Это был просто жест, — сказала она, хотя сама не верила в это. — Нет, — ответил Леви спокойно, но твёрдо. — Это не было «просто». Ты знаешь. Я знаю. И он знает. И я не спрашиваю, что между вами было в столице. — Ничего не было, — быстро сказала она, и это было почти правдой. Почти. — Один поцелуй. В карете. После того, как я убила человека. Я была ранена, он испугался. Это ничего не значило. — Для тебя, — уточнил Леви. Иоанна отвела взгляд. В висках стучало, рёбра ныли, и она чувствовала, как этот разговор вытягивает из неё последние силы. Но она не могла его избежать. Не после всего, что было. Не после того, как Эрвин стоял за дверью, изливая душу, а Леви слушал, прижимая её к полу. Не после того, как он спросил «почему» и она ответила «ты знаешь». Теперь он заслуживал правды. Какой бы неудобной она ни была. — Для меня, — согласилась она тихо. — Эрвин... он сказал вчера много всего. Что я заставила его чувствовать. Что он впервые за долгие годы почувствовал себя живым. Ты слышал. Я не знаю, что это. Может, он действительно... — она замялась. — Но я оттолкнула его. Потому что... — Потому что? — повторил Леви, и в его голосе прозвенела едва заметная, тщательно скрываемая неуверенность. Иоанна закрыла глаза и выдохнула. — Потому что в той карете, когда он поцеловал меня, я думала не о нём. Я думала о тебе. Тишина, наступившая за этими словами, была такой глубокой, что она слышала, как ветер шелестит листьями над головой, как где-то вдалеке перекликаются солдаты, как её собственное сердце колотится где-то в горле. Леви не двигался. Не говорил. Она открыла глаза и встретила его взгляд — серый, глубокий, полный чего-то, чему она не могла подобрать названия. — Я не хочу вставать между вами, — произнёс он наконец, и голос его был хриплым, почти чужим. — Эрвин — мой командир. И мой друг. Единственный, кому я доверял. Если для тебя это что-то значит... — Нет, — перебила она. — Не значит. Не в том смысле, в каком ты думаешь. Я уважаю его. Может быть, даже... — она не закончила. — Но это другое. И я не знаю, как это объяснить. Я сама ещё не разобралась. Леви медленно кивнул. Его пальцы, всё ещё лежавшие на её талии, чуть сжались. Не требовательно — скорее, словно он хотел убедиться, что она настоящая. Что она здесь. Что это всё не сон. — Я не хочу делить тебя, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Но и терять не хочу. Поэтому... — он запнулся. — Я просто буду рядом. Пока ты сама не решишь. Иоанна смотрела на него и чувствовала, как в груди разливается странное, давно забытое тепло. Этот человек, который никогда не говорил о чувствах, который строил вокруг себя стены изо льда и стали, только что дал ей свободу. И обещание. В одном коротком, корявом, идеальном признании. — Леви... — начала она, но он уже развернулся, вскидывая тросы. — Завтра тренировка, — бросил он через плечо. — И без опозданий. И взмыл в воздух, оставляя её одну на ветке — с болью в рёбрах, с путаницей в мыслях и с теплом, которое никуда не уходило. С теплом, которое, кажется, становилось всё сильнее.